Страница 38 из 220
Глава 28
— Ты знаешь, — заговорил он медленно, низким, вибрирующим голосом, — что я могу приказать казнить тебя прямо сейчас? За самозванство, за подлог, за пересечение границы королевских покоев под чужим именем. Рейнар будет в восторге, он только и ищет повод.
— Знаю, — она смотрела ему прямо в глаза. — Я готова. Только дайте мне закончить лечение. Дайте мне поставить вас на ноги, и можете делать со мной что угодно.
— Ты знаешь, что он прав по сути? Что ты, по закону, преступница?
— Знаю.
— И ты всё равно пришла.
— Да.
— Почему, Элина? — в его голосе впервые прозвучало что-то кроме стали. Искреннее, почти детское непонимание. — Почему ты не сбежала вслед за сестрой? Почему не спряталась в лесу? Почему никчемная, гонимая девочка с жалким даром пошла туда, куда побоялась сунуться дипломированная гордость академии? Что тобой двигало?
Она посмотрела на него. На бинты, на капли крови, на мертвенную бледность. И ответила просто:
— Потому что кто-то должен был это сделать. А больше некому.
Он усмехнулся. Это была та самая усмешка, которую она заметила еще тогда, в первый раз, когда вошла в его спальню, пахнущую смертью. Но сейчас в ней не было ни высокомерия, ни сарказма. Это была усмешка солдата, встретившего равного по духу противника на поле боя.
— Ты смелая, Элина из рода Вэллс.
— Я просто отчаявшаяся до безумия, — поправила она, качая головой.
— Это одно и то же, — отрезал он. — Смелость — это всегда отчаяние, доведенное до предела. Смелый не тот, кто не боится, а тот, кому есть что терять.
Он откинулся в кресле, прикрыл глаза. Игра желваков на скулах прекратилась, лицо разгладилось на мгновение, но она видела, какой ценой это дается. Тень боли, уродливая и цепкая, снова захватывала его черты. Он переборол себя там, в коридоре, прошел путь, который сейчас казался ему подвигом Геракла. И теперь тело безжалостно требовало расплаты, выкручивая мышцы судорогой.
— Вам нужно лечь, — Элина подалась вперед. — Прямо сейчас. Ваша рана кровоточит, я вижу свежую кровь. Если швы разойдутся…
— Моя рана подождет, — оборвал он, не открывая глаз. Голос стал глуше, утомленнее. — Сейчас меня больше волнует не моя дыра в боку, а твое состояние.
— Мое?
— Ты выглядишь хуже, чем я. А я, на минуточку, умирал час назад. Ты белая как смерть, у тебя руки трясутся, и под глазами синяки. Что с тобой такое?
— Это пройдет. Магическое истощение. Я выложилась.
— Когда пройдет?
— Когда я поем и высплюсь хотя бы пару часов.
— Так иди. Ешь. Спи. Чего ты сидишь? — он махнул рукой в сторону двери.
— Я не могу, — ответила она упрямо. — Я должна быть рядом с вами. Проклятие… оно живое. Я чувствовала его, оно отступило, но оно дышит. Если оно вернется во сне и вы не сможете проснуться, я должна быть здесь, чтобы перехватить его.
— Оно не вернется до утра. Ты сама сказала, когда меняла повязку. Якорь поставлен.
— Но…
— Элина, — он открыл глаза и посмотрел на нее, и в этом взгляде читалась вся непоколебимая, тяжелая власть его рода. — Я приказываю тебе отдохнуть. Как король. И как твой пациент.
Она хотела возразить, привести медицинские доводы, сказать, что ее здоровье — ничто по сравнению с риском для его жизни. Но слова застряли в горле, превратившись в горький ком. Потому что она вдруг поняла, расшифровала интонацию. Он не приказывал. Он не демонстрировал власть. Он просил. По-своему, грубо, неуклюже, облачая мольбу в форму приказа. Он не мог сказать: «Пожалуйста, побереги себя, потому что я не хочу смотреть, как ты падаешь в обморок». Это было не в его природе. Но это читалось между строк.
— Хорошо, — сдалась она. — Я отдохну.
— Здесь, — добавил он тоном, не терпящим возражений, кивнув на кресло, в котором она сидела. — Не вздумай тащиться в свои комнаты через весь дворец в таком состоянии. Упадешь где-нибудь на лестнице, и мне придется ползти за тобой.
— Но это неприлично… Я не могу оставаться в королевской спальне на ночь…
— Плевать! — рявкнул он, ударив ладонью по подлокотнику. — Ты моя целительница. Ты останешься там, где я могу тебя видеть. Где я могу быть уверен, что ты не свалилась в ров с водой, пока я сплю. Мне нужна гарантия, что утром ты будешь жива.
Элина почувствовала, как внутри что-то перевернулось, и сердце пропустило рваный, гулкий удар.
«Там, где я могу тебя видеть».
Она не знала, что это значило. Это могла быть забота солдата о боевом товарище. Мог быть контроль параноика, боящегося за свою жизнь. Или что-то третье, чему еще не придумали названия, что рождалось прямо сейчас, в танце теней у камина. Она не стала спрашивать, не стала анализировать. На это просто не осталось сил.
Она кивнула, словно во сне, и закрыла глаза, откинувшись на высокую спинку. Тепло камина обволакивало ее, как колыбель, тяжелый бархат пах пылью и временем. Усталость взяла свое стремительно, безжалостно, утягивая сознание в черную, мягкую бездну. Мир стал размытым, звуки — далекими.
Уже на самой грани забытья, проваливаясь в сон, она услышала его голос. Он говорил тихо, почти неслышно, и обращался явно не к ней, а в пустоту, в темноту комнаты:
— Рейнар. Если ты еще раз тронешь мою целительницу… Я отрежу тебе руки. Медленно, по суставу. И заставлю сожрать. Даже если она самозванка.
Элина не открыла глаз. У нее не было сил даже на удивление. Но губы её дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Впервые за этот бесконечный, холодный, полный страха и боли день.
Она не знала, сколько проспала. Мгновение? Вечность? Час? Два? Всю ночь? Когда она с трудом разлепила веки, комната была погружена в полумрак. Камин всё ещё горел — его подкармливали, пока она спала, — но пламя стало ниже, ленивее, отбрасывая глубокие, задумчивые тени. Воздух стал сухим и горячим. Дэмиан сидел в своём кресле напротив, сменив позу. Он не спал. Смотрел на неё. Взгляд был не больным, не лихорадочным, а ясным, холодным, анализирующим. Взгляд короля, опасного и непредсказуемого, который просчитывает все ходы наперед.
— Проснулась? — спросил он.
— Да, — ответила она хрипло, облизав пересохшие губы.
— Хорошо. — Он кивнул на изящный резной столик, который кто-то (видимо, неслышные, вышколенные слуги) поставил прямо у её подлокотника. — Я велел принести еду. Ешь.