Страница 37 из 220
Глава 27
— Куда вы меня ведете? — запротестовала она, упираясь каблуками в стыки плит. — Я не могу туда!
— В тепло. Если ты просидишь здесь еще пять минут, то окоченеешь насмерть, а у меня нет времени искать нового лекаря.
— Я не могу вернуться в ваши покои! Это… это неприлично! Слуги, стража — они увидят, пойдут слухи…
— Плевать на приличия, — процедил он, даже не сбавляя шага, тяжело опираясь на костыль.
— Ваша репутация! Король, принимающий постороннюю женщину ночью в спальне…
— Моя репутация, — резко оборвал он, — уже давно сгнила и похоронена вместе с моим отцом. Меня считают тираном, безумцем и хладнокровным убийцей. Думаешь, меня испугает обвинение в том, что я отогреваю замерзшую целительницу? Иди.
И она пошла. Вернее, позволила себя вести. Она шла, спотыкаясь, ощущая его стальную хватку на своей руке, чувствуя, как вибрирует от напряжения его тело. Каждый его шаг давался ценой невероятной боли. Элина видела это по тому, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять костыля, как вздулись вены на его шее, как напряглись мышцы живота под расстегнутой рубашкой, когда он переносил вес на раненую сторону. Инстинкт целителя вопил в ней, требуя остановить это безумие, уложить его, вколоть обезболивающее, позвать стражу, чтобы его отнесли. Но она молчала. Потому что знала — этот человек не слушает советов. Он слушает только собственную ярость.
Они ввалились в королевские покои, и порог стал спасением.
Здесь царил совсем другой мир. Контраст был настолько резким, что у Элины на мгновение перехватило дыхание. Огромный камин, сложенный из черного мрамора, ревел и плевался искрами, пожирая целые поленья, и от него шла плотная, обволакивающая волна жара. Комната успела прогреться так, что воздух дрожал и плавился. Запах горящего кедра, воска и старой кожи окутал её, проник в ноздри, вытесняя запах сырости и страха. Жар просочился сквозь влажную одежду, сквозь озябшую кожу, начал размораживать закоченевшие мышцы.
Дэмиан, не церемонясь, подтащил её к массивному резному креслу, стоявшему в опасной близости от огня.
— Садись, — скомандовал он, почти теряя равновесие от усилий.
— Это ваше кресло. Я не могу…
— Сядь, Элина. Или я усажу тебя силой, и, клянусь богами, это будет выглядеть еще неприличнее.
Она села. Вернее, упала в это кресло, которое было ей велико раза в два. Кресло короля. Тёмное, мореное дерево, потемневшее от времени, обитое алым, как запекшаяся кровь, бархатом, стертым на подлокотниках. Высокая спинка, готические шпили, резные подлокотники в виде львиных голов. Элина буквально утонула в нём, исчезла в складках своего плаща, и впервые за долгое время почувствовала, как спазм, сжимавший внутренности, начинает отпускать, сменяясь тяжелой, свинцовой, всепоглощающей усталостью.
Дэмиан рухнул в кресло напротив. Не сел — именно рухнул, не сдержав глухого стона, сорвавшегося с губ. Его костыль с грохотом упал на пол. Он откинул голову на спинку, на несколько секунд закрыв глаза, пытаясь переждать волну боли, скрутившую внутренности. Между ними танцевал огонь, пляшущие тени скрадывали черты его лица, делая его старше и опаснее.
— Расскажи мне, что случилось, — произнес он, не открывая глаз.
— Я уже сказала, Рейнар просто проверял…
— Элина, — он открыл глаза и посмотрел на нее в упор. Взгляд был тяжелый, давящий. — Я король. Я вырос в этом змеином гнезде. Я знаю, когда мне врут, с первой секунды. Ты не умеешь врать, у тебя на лбу всё написано. Не заставляй меня тратить остатки сил на допрос. Силы мне еще пригодятся, чтобы завтра оторвать ему голову.
Она замолчала, сцепив пальцы в замок. Что она могла ему сказать? Всю правду? Вывалить на него, израненного и взбешенного, историю своего жалкого предательства? Признаться, что Рейнар прав на все сто? Что она никто? Что она не училась в академии, что её дар — насмешка, пшик, жалкая искра? Что она самозванка, занявшая место своей гениальной, но трусливой сестры?
Что она боялась не казни, а того, что он вышвырнет её вон сейчас, ночью, и проклятие убьет его к утру, а она будет слышать его предсмертный хрип даже на том свете?
— Рейнар подозревает, что я не та, за кого себя выдаю, — сказала она наконец, глядя в огонь. Голос прозвучал глухо, безжизненно.
— И что? — Дэмиан даже бровью не повел. Он ждал, словно знал это заранее.
— Он прав.
Повисла пауза. Такая звенящая, глубокая тишина, что потрескивание поленьев в камине казалось грохотом. Ветер за высокими стрельчатыми окнами сменил тональность, завывая раненым зверем.
— Я не училась в академии, — она произнесла это, как выплюнула, зажмурившись, готовая к удару. — Я ни дня не сидела за партой в Сером Замке. Я не сдавала экзамены. Мой диплом — фальшивка, написанная знакомым писарем за бутылку. Моя сестра — Лиана — вот кто гениальная целительница. Это её имя гремело в отчетах. Это её вызвали ко двору. Она должна была ехать к вам, это был её контракт, её обязанность, её слава. Но когда пришло письмо из дворца с описанием раны, когда она поняла, что магия не работает, что шансов выжить почти нет… — Элина горько усмехнулась. — Она сбежала.
— Сбежала? — эхом повторил Дэмиан, и его пальцы медленно сжались в кулак.
— В ночь перед отъездом. Выскользнула через черный ход, как воровка. Оставила на столе письмо. Я нашла его утром.
— И ты поехала? — спросил он наконец.
— Пришла. Пешком, — поправила она, подняв на него глаза. — Денег на лошадь мне не у кого было брать.
— Зачем? — он подался вперед, не обращая внимания на хрустнувшую повязку. — Если твоя семья — это сборище мрази, бросившей тебя подыхать, зачем ты сюда пришла?
— Потому что, если бы вы умерли, — сказала она, и голос её стал твердым, злым, — казнили бы всю мою семью. Всю, до последнего кузена. Даже тех, кто ни в чем не виноват. Даже меня.
— Тебя-то за что? — он искренне не понял. — Ты же не при делах.
— За то, что я никчемная, — она горько улыбнулась. — За то, что родилась не в то время, не с тем даром, не в той семье. За компанию. Чтобы другим было неповадно. Палачу всё равно, чья голова летит с плеч.
Дэмиан откинулся назад. Тишина затянулась так надолго, что Элина решилась поднять голову. Он смотрел на неё, но не так, как раньше. Во взгляде не было ни грамма презрения, ни капли гнева, который она ожидала увидеть. Там, в черной глубине его зрачков, ворочалось что-то тяжелое, тягучее. Что-то похожее на… узнавание? Признание?