Целитель для Его Величества

Глава 25

Элина не дошла до конца коридора. Даже не дотянула до спасительного поворота, за которым маячила узкая лестница для слуг, обещавшая путь к крошечной каморке, где можно было рухнуть лицом в подушку и забыться. Силы покинули её не плавно, не как отлив, обнажающий мокрый песок, а резко, хищно, рывком. Это было похоже на удар под дых, на предательский щелчок внутри — будто кто-то невидимый, скучающий и жестокий, перерезал раскаленными ножницами ту самую невидимую серебряную нить, что держала её тело в вертикальном положении.

Мир перед глазами совершил кульбит. Каменные стены, грубые, шершавые, дышащие могильным холодом, поплыли влево, вправо, сливаясь в один грязно-серый водоворот. Факелы в держателях превратились в размытые огненные кляксы. Её повело, и она с силой, отозвавшейся болью в лопатке, влетела плечом обратно в ледяной камень. Клаустрофобическое пространство дворцового перехода сжималось, давило на виски.

Дыхание сбилось. Из грудной клетки вырывались не глубокие вдохи, а жалкие, судорожные всхлипы, от которых кружилась голова. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, пытаясь пробить путь наружу. Перед глазами плясали черные, искрящиеся точки — верный предвестник глубокого обморока.

Она зажмурилась, до скрипа стиснув зубы.

«Только не здесь. Умоляю. Только не на этом чертовом полу. Только не перед Рейнаром. Только не сейчас».

Имя главы стражи обожгло сознание. Если он вернется… Если он увидит её, скорчившуюся, беспомощную, растекшуюся лужей у стены — он не просто убьет её. Он сожрет её страх. Он будет смаковать его, как выдержанное вино. Рейнар ушел. Его шаги — четкий, размеренный стук каблуков, полный презрения и собственного превосходства — растаяли в лабиринте переходов несколько минут назад. Она осталась одна. Совершенно одна в этом гигантском, враждебном, пропитанном интригами склепе, по ошибке названном королевским дворцом.

Ноги подкосились. Она не позволила себе рухнуть мешком. Это было бы поражением, капитуляцией перед собственной слабостью. Вместо этого она медленно, миллиметр за миллиметром, скользя лопатками по камню, контролируя каждое движение, чтобы не разбить колени, сползла вниз. Плащ, тяжелый от впитавшейся за день дорожной сырости, распахнулся, и холод — липкий, могильный холод неотапливаемого коридора — немедленно проник под плотную ткань туники, облизал ребра, заставил внутренности сжаться. Ей было всё равно.

Сев прямо на пол, она прижалась затылком к кладке. Усталость была не той, что лечат сном. Это была всепоглощающая, вселенская опустошенность. Такая глубокая, что она не чувствовала собственных ног — только пульсирующую, вязкую боль в висках, где кровь стучала набатом, и мерзкую, подкатывающую к самому горлу тошноту. Это была плата. Цена за то, что она вытянула из тела короля первый, самый страшный слой векового проклятия.

«Я отдала слишком много, — промелькнуло в голове отстраненно, как будто думала не она, а кто-то чужой, сидящий рядом. — Больше, чем могла. Несоизмеримо больше, чем нужно было для первого сеанса».

Но она знала — и это знание било наотмашь, — что не могла иначе. Проклятие, свившее гнездо в боку Дэмиана, не было рядовой хворью. Это был древний, злобный разум, вцепившийся в плоть и кость. Если бы она не выложилась до донышка, не вложила в первый же заход весь свой жалкий, презираемый семьей дар до последней капли — оно бы даже не шелохнулось. Оно бы лишь рассмеялось ей в лицо. А теперь оно отступило. Всего на сантиметр, но отступило. И ради этого стоило выгореть дотла.

Она сидела, обхватив колени руками, пытаясь удержать остатки сознания, когда в вязкой тишине, нарушаемой лишь завыванием сквозняков, прорезался новый звук.

Шаги. Сначала её утомленный, отравленный магическим истощением мозг отказался обрабатывать этот раздражитель. Просто шум. Галлюцинация слуха. Но звук упрямо нарастал. Он был тяжелым. Неровным. Рваным. Он прерывался паузами, полными напряжения.

Один шаг — глухой, шаркающий, сопровождаемый свистом втянутого сквозь зубы воздуха. Долгая пауза. Второй шаг — прерывистый, сопровождаемый хлюпающим стуком дерева о камень. Хлюп. Скрип. Шарк.

Костыль.

Элина распахнула глаза так резко, что веки обожгло светом. Она замерла, превратившись в соляной столб, боясь даже моргнуть.

В конце коридора, там, где сумрак сгущался в чернильную мглу, горел один-единственный чадящий огарок свечи в настенном шандале. Его дрожащий, больной свет выгрызал из темноты фигуру. Высокая, мощная даже сейчас, но ссутулившаяся, перекошенная от боли. Широкие плечи, обтянутые тончайшей белой рубашкой, расстегнутой на груди до самого солнечного сплетения. Сквозь распахнутый ворот виднелась полоса бинта — та самая перевязка, которую она, дрожа от страха и напряжения, накладывала всего час назад. И костыль. Грубый, неотесанный деревянный обрубок, явно сорванный с какой-то хозяйственной балки впопыхах, слишком короткий для его роста.

Дэмиан.

Король стоял в дверном проеме своей спальни, пройдя, должно быть, метров двадцать, которые для человека с его раной были равны пешему переходу через пустыню. Одной рукой он вцепился в перекладину костыля так, что побелели костяшки, другой прижимал к боку пропитанные мазью бинты. Лицо его было белым. Нет, не просто бледным, как час назад, а белым, как первый снег. Цвета алебастра, цвета гипсовой маски, на которой резко, пугающе выделялись черные провалы глаз и синеватые тени под ними.

Но глаза… Глаза горели. В них плескался не лихорадочный бред, а холодное, яростное, концентрированное бешенство. Он смотрел на неё. На Элину, скорчившуюся на полу, с волосами, выбившимися из косы и прилипшими к мокрым вискам, с лицом цвета мела, в грязном, промокшем плаще.

Взгляд его уперся в неё, как острие клинка. В этом взгляде читался немой вопрос, который громыхнул в тишине сильнее любого крика.