Страница 30 из 220
Глава 21
Дверь за спиной захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком — так падает могильная плита, так закрывается крышка гроба. Звук ударил по нервам, рассыпался эхом по пустому коридору, и Элина вздрогнула всем телом, словно это её только что заживо похоронили. Сделала шаг. Ещё один — и поняла страшное: ноги не держат. Не просто дрожат, не просто устали — они превратились в чужие, непослушные, ватные конечности, которые отказывались выполнять приказы мозга.
Колени подогнулись с предательской мягкостью.
Мир качнулся — пол ушёл влево, стены поплыли, факелы на стенах размазались в длинные оранжевые полосы. Элина едва успела выбросить руку вперёд, хватаясь за воздух, за пустоту, за что угодно — и ладонь встретила стену. Камень. Холодный, шершавый, грубо отёсанный. Не полированный мрамор парадных залов — здесь, в этом крыле, камни помнили кровь, крики и время, когда дворец был крепостью, а не домом.
Она прижалась к стене спиной, вдавливаясь в неё, словно пытаясь раствориться, исчезнуть, стать частью этой древней кладки. Плащ — тонкий, дешёвый, насквозь промокший от дождя, в котором она шла двое суток — не спасал. Ледяные волны холода проходили сквозь мокрую ткань, как нож сквозь масло, проходили сквозь кожу, сквозь мышцы, проникали прямо до костей, до самого нутра, туда, где ещё несколько минут назад горел её дар.
Ей было всё равно. Холод помогал. Он отрезвлял, хлестал по щекам невидимой ледяной ладонью, возвращал из того полусонного, зыбкого, опасного состояния, в которое её погрузила потеря сил. Дар ушёл — почти весь, до последней капли, до донышка, до той границы, за которой начинается уже не магия, а сама жизнь. Ещё чуть-чуть — и она бы вычерпала собственную душу.
Дыхание было прерывистым. Частым. Слишком частым — она слышала его как со стороны, этот жалкий, сиплый, загнанный звук, похожий на дыхание раненого зверя. Воздух входил в лёгкие рывками, выходил толчками, и грудная клетка вздымалась так, словно она только что пробежала вверх по лестнице в сто ступеней.
Элина закрыла глаза — веки казались свинцовыми, неподъёмными, будто кто-то пришил к ним грузила. Попыталась выровнять дыхание. Вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох на четыре. Её учила этому старая травница много лет назад, когда Элина — тогда ещё совсем ребёнок, напуганный и ничего не понимающий — впервые потеряла сознание после первого в жизни спонтанного исцеления. Старуха сидела рядом, держала её за руку, и голос у неё был скрипучий, но тёплый: «Твой дар берёт плату, девочка. За всё надо платить, а за магию — особенно. Ты должна платить правильно, иначе он сожрёт тебя раньше, чем ты поймёшь, что случилось. Выпьет, как воду из чаши, до дна, и чашу расколет».
Вдох. Задержка. Выдох.
Легче не становилось. Воздух казался пустым, бесполезным, словно из него выкачали весь кислород. Лёгкие требовали больше, требовали глубже, но каждое глубокое дыхание отдавалось резкой болью где-то в грудине.
Вдох. Задержка. Выдох.
Голова всё ещё кружилась — мир вращался медленно, лениво, как карусель, которую забыли остановить. Перед закрытыми веками плавали тёмные пятна, расплывались в бесформенные кляксы, пульсировали в такт сердцу. Она отдала слишком много. Дар никогда не требовал от неё такой платы — даже когда она лечила ту самую травницу с остановившимся сердцем, когда вливала жизнь в умирающее тело старухи, чувствуя, как её собственная сила перетекает, переливается, уходит. Но там была жизнь. Обычная человеческая жизнь — хрупкая, тёплая, знакомая. А здесь, в покоях за её спиной, было проклятие. Тёмное, древнее, злое, впитавшееся в кровь и кости, проросшее корнями в каждую клетку тела. Оно не хотело отпускать. Оно сопротивлялось, огрызалось, кусалось — и каждый сантиметр, на который она отодвинула его, стоил ей самой жизни.
Элина поднесла руку к лицу, провела ладонью по лбу. Пальцы были ледяными — не прохладными, не озябшими, а именно ледяными, как у покойника. Кончики пальцев онемели, она почти не чувствовала прикосновения к собственной коже. Плохой знак. Очень плохой.
— Вам плохо?
Голос раздался откуда-то сбоку — равнодушный, ленивый, почти скучающий. Стражник. Тот самый, который провёл её к покоям и остался ждать снаружи. Он стоял у двери, опираясь на алебарду, и смотрел на неё без тени участия. Так смотрят на пьяного, который пытается встать с земли; так смотрят на нищего, который роется в отбросах. Неприятно, неловко — но не их забота.
— Всё хорошо, — ответила Элина, и собственный голос показался ей чужим. Слишком тихий. Слишком слабый. — Просто устала.
— Вам нужна помощь?
— Нет.
Она вложила в это слово больше твёрдости, чем чувствовала на самом деле. Получилось почти убедительно — во всяком случае, стражник пожал плечами, хмыкнул что-то себе под нос и отвернулся, снова уставившись в темноту коридора.
Элина осталась одна.
В большом, пустом, холодном коридоре, где единственным источником света были редкие факелы на стенах, а единственным звуком — её собственное дыхание, всё ещё слишком частое, всё ещё слишком громкое. Она прижалась к стене сильнее, чувствуя, как камень впивается в спину через тонкую ткань плаща, как острые выступы кладки оставляют синяки на лопатках. Холод проникал всё глубже — уже не волнами, а сплошным потоком, словно она стояла не у стены, а в ледяной реке. Но она не двигалась. Боялась, что если сделает шаг — упадёт. Просто рухнет лицом в пол, прямо здесь, на глазах у равнодушного стражника, и это будет конец. Жалкий, бесславный конец самозванки, которая даже не смогла выйти из покоев с гордо поднятой головой.
Она стояла так неизвестно сколько. Может быть, минуту. Может быть, пять. Может быть, десять — время потеряло смысл, разбилось на бессвязные осколки, растеклось вязкой патокой. Секунды тянулись бесконечно долго, а может, проносились мгновенно — она не могла сказать точно. В голове была пустота, звенящая, гулкая, как в заброшенном храме.
Но сквозь эту пустоту пробивался голос. Его голос. Дэмиана.
«Ты дала мне надежду».