Целитель для Его Величества

Глава 20

Дэмиан замер. Сначала он напрягся, ожидая боли. Все целители, которые прикасались к нему до неё, причиняли лишь новую боль. Их магия жгла, выжигала заразу калёным железом. Он приготовился закричать. Но крик не пришёл.

Элина почувствовала, как напряглись мышцы его живота под её ладонями — и вдруг, резко, словно лопнувшая струна, расслабились. Полностью. Такого с ним не было с момента ранения.

— Что… что ты сделала? — спросил он тихо. Его голос изменился. Из него исчезла натужная хрипотца. Он звучал удивлённо, почти по-детски.

— Пока ничего, — ответила она, не открывая глаз. Она была вся там, внутри него. — Не отвлекайте. Я разговариваю.

Она не видела его лица, но чувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало глубже. Ровнее. Спокойнее. Диафрагма двигалась плавно, без рывков и спазмов. Она сняла болевой шок, даже не заметив этого.

— Это тепло… — сказал он, и в его интонации появилось что-то незнакомое, потерянное. — Я никогда такого не чувствовал.

— Какое? — рассеянно спросила она, следя за тем, как тоненький ручеёк её света обволакивает аорту, пытаясь отсечь чёрные нити от сердца.

— Мягкое. Как будто… — он запнулся, подбирая слова, что было редкостью для человека, привыкшего повелевать. — Как будто кто-то гладит меня изнутри. Там, где всегда было только холодно и пусто. Ты залечиваешь не только рану, Элина. Ты трогаешь то, что болело задолго до неё.

Элина почувствовала, как её щёки загорелись огнём. Хорошо, что он не мог видеть её лица — она склонилась над раной так низко, что пряди волос упали вперёд, словно занавес, скрывая её смущение и предательский румянец, поползший к вискам. Его слова были слишком интимны.

— Не сравнивайте меня с другими, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал сухо и профессионально. — Все дары разные. У кого-то молот, у кого-то скальпель.

— Твой — особенный, — возразил он. Он не спрашивал. Он утверждал.

— Мой — слабый, — упрямо повторила она заученную с детства мантру.

— Ты дура, если так думаешь, — резко, почти грубо сказал он. — Слабый не бывает мягким. Слабое тепло — это когда едва греет, это бесполезно. А ты… ты меня плавишь. Ты растворяешь лёд, который копился десятилетиями. Я чувствую, как уходит не только боль от кинжала. Уходит что-то ещё.

Элина чуть не отдёрнула руки от его груди, как от раскалённой плиты. «Плавишь». Он сказал это так спокойно, будто речь шла о погоде или о качестве поданного к ужину вина. Но внутри неё всё перевернулось, сердце рухнуло в пятки, а потом взлетело к горлу. Ей нельзя было это слышать. Ей нельзя было это чувствовать. Она здесь — инструмент, функция, а не женщина.

— Замолчите, — попросила она, и голос её сорвался. — Пожалуйста. Мне нужно сосредоточиться. Вы меня отвлекаете.

— Хорошо, — сказал он просто. — Я замолчу. Но смотреть на тебя не перестану.

И он замолчал. Но Элина чувствовала его взгляд всей кожей, каждым миллиметром своего позвоночника. Он смотрел на неё. Всё время, пока она работала, боролась, выгрызала его жизнь у смерти. Не на свои руки, не на страшную рану — на неё. На её лицо, скрытое завесой волос. На её пальцы, которые светились бледным, потусторонним светом. На её губы, которые беззвучно шевелились, шепча что-то его телу, уговаривая его жить.

Она работала долго. Время потеряло всякий смысл. Минуты тянулись как часы, а часы пролетали как секунды. Она вошла в транс, в исступлённое состояние потока, где не было ничего, кроме её света и его тьмы. Дар высасывал из неё жизнь. Элина чувствовала это физически — как слабеют руки, как темнеет в глазах, как комната начинает плыть и вращаться, словно она находится на палубе корабля, попавшего в шторм. Холодный пот катился по вискам. Но она сжимала зубы, до скрежета, до ломоты в челюстях, не позволяя себе остановиться ни на миг.

Чёрные нити проклятия сопротивлялись бешено. Они не хотели уходить. Они вцепились в плоть короля, как голодные пиявки, и тянули, тянули, тянули жизненную силу, превращая её в труху. Они шипели на её свет, плевались ядом, пытались ужалить её сквозь магическую связь. Это была грязная, подлая борьба на истощение. Но свет Элины был упрямее. В этом была его тайная сила. Он не атаковал в лоб. Не давил мощью. Не жёг карающим огнём праведника. Он просто… уговаривал. Он был не мечом, а ключом.

«Отпусти, — шептала она сознанием, обращаясь к самой сути проклятия. — Отпусти его. Посмотри на него. Он так устал. Ему не нужна твоя боль. Ты питаешься его мукой, но посмотри, её почти не осталось. Ты умрёшь вместе с ним. А если ты отпустишь, я дам тебе уйти. Просто уйти, раствориться в эфире, не развоплощаясь в муках. Отпусти. Ему нужен покой. И тебе нужен покой».

И чёрные нити дрогнули. В первый раз за всё это время. Самая толстая, самая наглая, та, что тянулась к сердцу, вдруг замерла, будто прислушиваясь. А потом ослабила хватку. Совсем чуть-чуть. На долю микрона. Но Элина, которая чувствовала всё, уловила это мгновение. У проклятия не было души, но у него была цель. И она смогла эту цель исказить, сбить прицел.

— Я почти… — прошептала она вслух. На губах выступила капля крови — она прокусила губу от напряжения.

И тут мир пошатнулся. Фундаментально. Необратимо. Голова закружилась с неистовой силой, перед глазами поплыли огромные, жирные тёмные пятна, сливаясь в одну черную воронку. Элина поняла, что теряет сознание, проваливается в обморок. Дар взял слишком много — больше, чем она могла дать. Она вычерпала себя до дна, до сухой, пыльной пустоты.

— Элина? — голос Дэмиана донёсся до неё будто через толщу воды. И в этом голосе плескалась паника. — Элина!

Она почувствовала, как сильные, стальные руки схватили её за плечи, не давая упасть и разбить голову об пол. Дэмиан приподнялся на локте, игнорируя дикую боль, которая, должно быть, пронзила его насквозь. Он рывком подтянул её к себе, не позволив упасть. Его пальцы сжимали её хрупкие плечи, и она была поражена тем, сколько силы ещё оставалось в этом умирающем теле. Она была почти невесомой, пушинкой, которую он держал над пропастью.

— Что с тобой⁈ — прорычал он. В его голосе не было ни грамма насмешки, ни налёта королевского безразличия. Там было что-то другое. Сырое, дикое, рвущееся наружу. Беспокойство. Животный страх за неё.

— Всё хорошо, — прошелестела она. Губы едва слушались. — Просто… устала. Перестаралась. Отпустите, я в порядке.

— Ты побледнела. Сильнее меня, — отрезал он, не разжимая хватки. — Ты серая, как труп. Ты потратила на меня себя.

— Это пройдёт. Мне просто нужно поесть и поспать.

— Когда?