Целитель для Его Величества

Глава 19

— Я… я буду лечить, — ответила она, и её голос прозвучал жалко, неуверенно.

— Лечить? — Он усмехнулся, и эта усмешка, искривившая его потрескавшиеся губы, вышла горькой, как полынь. — Ты даже повязку снять не можешь без дрожи. Я смотрел на тебя. Твои руки тряслись, как у столетней старухи.

Элина почувствовала, как краска стыда заливает её лицо, но глаз не отвела. Она выдержала его взгляд.

— Я не боюсь раны, — сказала она, и это было правдой. Рана была лишь следствием.

— А чего ты боишься? — Его голос упал до шёпота, но стал от этого только пронзительнее. Он сканировал её, выворачивал наизнанку.

Она посмотрела ему прямо в зрачки, в эту бездну боли и воли.

— Себя, — выдохнула она правду, которую не говорила ещё никому. Слова обожгли горло. — Я боюсь, что не смогу. Что мой дар окажется недостаточно хорош. Что я прикоснусь к вам, пообещаю исцеление, а сама лишь ускорю вашу смерть. Я боюсь себя.

В комнате повисла звенящая, абсолютная тишина. Даже пламя свечей, казалось, замерло. Дэмиан молчал. Секунду. Другую. Третью. Его глаза, не мигая, изучали её лицо — лоб, брови, губы, — словно видели впервые. А затем что-то в их глубине дрогнуло. На самую малость, на микроскопическую долю, но стальная хватка ослабла.

— Тогда хотя бы попробуй, — сказал он. В его голосе больше не было ни насмешки, ни металла. Только запредельная, космическая усталость. — Умирать в одиночестве скучно. Поверь мне, я знаю. Я умираю уже третью неделю.

Элина не знала, шутит он или нет. Контекст не вязался с шуткой. Но что-то в его интонации — усталое, почти интимное, тёплое, как последний уголёк в камине, — заставило уголки её губ дрогнуть в подобии улыбки. Это был их первый секрет на двоих.

— Не отвлекайте меня, — сказала она, и её голос неожиданно для неё самой обрёл твёрдость. Это был голос врача, а не просительницы.

— Ты приказываешь своему королю? — Его бровь чуть изогнулась. Даже на грани небытия он пытался держать марку.

— Я лечу, — отрезала она, расправляя плечи. — А когда я лечу, я приказываю всем. Даже королям. Это моя операционная, Ваше Величество, и здесь мой закон.

Он хотел возразить, она видела это по тому, как дёрнулся мускул на его челюсти, как вспыхнул на миг в глазах прежний, властный огонь, но она его опередила. Она уже положила ладони на его рану. Без предупреждения. Без церемоний. Просто взяла и положила.

Кожа под её пальцами была не просто горячей. Она была раскалённой, как лава. Элина ахнула про себя, чувствуя, как жар пронзает её ладони, поднимается по запястьям. Её дар, живший где-то в солнечном сплетении, отозвался не сразу. Обычно он выскакивал, как игривый щенок, стоило ей подумать о лечении. Но сейчас он сжался в комок, спрятался в самый дальний угол её существа, дрожа от первобытного ужаса. Он, её родной дар, боялся приближаться к этой черноте. Он чувствовал в ней родственную, но извращённую магию — магию разложения, притворяющуюся жизнью.

— Тш-ш-ш, — прошептала Элина, но обращалась она не к королю. Она убаюкивала саму себя, свой магический потенциал. Её голос стал мягким, обволакивающим, как колыбельная. — Всё хорошо. Я знаю, это страшно. Я знаю, она злая. Но мы сильнее. Ты справишься. Мы справимся. Давай. Выходи. Не бойся.

Свечение появилось не сразу. Сначала ничего не происходило. Дэмиан лежал, затаив дыхание, и Элина чувствовала его разочарование, повисшее в воздухе. Но она продолжала шептать, гладить свой страх изнутри. И вдруг — едва заметная, робкая искра вспыхнула под ногтями её указательного пальца. Голубоватая, крошечная, как далёкая звезда в предрассветном небе. Потом к ней присоединилась вторая, на среднем. Потом весь ноготь залило этим светом. А потом слабый, трепетный свет разлился по всем ладоням, делая их прозрачными, будто их вылепили из тончайшего, подсвеченного изнутри фарфора. Он был бледным, почти бесцветным, призрачным, невесомым. Не таким, как у Лианы, главной целительницы королевства, — у той свет был золотым, ярким, как полуденное солнце, ослепительным и победным, заставляющим раны затягиваться на глазах.

«Никчёмная искра», — снова всплыли в голове слова матери, словно навязчивая мелодия.

Но Элина не обратила на них внимания. Впервые в жизни она их оттолкнула. Она смотрела на свои светящиеся руки и видела другое зрелище. Не слабость. Не бесполезность. А нечто уникальное, что не могли понять грубые, зашоренные умы её наставников. Её дар не был кузнецом. Он не был швеёй. Он не зашивал раны грубой силой, не стягивал края плоти, не накладывал заплатки, не создавал новую, бледную, нечувствительную кожу там, где её не было.

Её дар шептал. Он был дипломатом, а не воином. Он был поэтом, а не мясником.

Она закрыла глаза и нырнула в это свечение с головой. Она направила свой свет не на рану, а вглубь — в саму суть тканей, в кровь, в лимфу, в мышечные волокна, в костный мозг. И мир вокруг исчез. Он превратился в симфонию ощущений. Она слышала, как по венам, с трудом проталкиваясь сквозь сгустки, бежит кровь. Она чувствовала каждую клетку, которая кричала от боли, каждую нить проклятия, впившуюся в живую плоть, словно колючая проволока. Она ощущала каждую искру жизни, которая ещё теплилась, трепыхалась, как мотылёк, в этом измученном, израненном теле.