Страница 207 из 220
Глава 120
Солнце Юга пролилось в окна королевской опочивальни не просто светом — оно хлынуло расплавленным золотом, затанцевало пылинками в воздухе, коснулось век Элины горячим дыханием. Она потянулась в постели, чувствуя, как шелк простыней скользит по коже, и улыбнулась еще до того, как открыла глаза. Прошел месяц с тех пор, как мир, казалось, раскололся на «до» и «после» — месяц после суда над Грейвзом, после того, как она смотрела в лицо своему главному страху и не отвела взгляда. И теперь каждое утро начиналось с этой улыбки. Не вымученной, не натянутой ради этикета, а той, что рождается где-то глубоко в животе, теплой волной поднимается к сердцу и расцветает на губах сама собой.
Рядом зашевелился Дэмиан. Она узнала это движение еще до того, как его рука легла ей на талию, притягивая ближе. Его губы нашли ее висок — не требовательно, не страстно, а с той щемящей нежностью, от которой у нее до сих пор перехватывало дыхание. Это было похоже на обещание. Каждое его прикосновение говорило: «Ты в безопасности. Ты дома. Ты — это все». И она таяла, как воск в его ладонях, превращаясь из королевы, обязанной носить корону с каменным величием, в просто Элину — женщину, которую любят.
Дни после суда тянулись бы бесконечной чередой протокольных пыток, если бы не он. Элина училась. Стиснув зубы, до ломоты в висках, до дрожи в пальцах. Она заучивала имена лордов, чьи гербы мелькали перед глазами цветными пятнами, вникала в запутанные торговые договоры, где каждая запятая могла означать войну или процветание, и училась улыбаться — вежливо, холодно, с королевским достоинством, — тем самым придворным гиенам, что еще вчера кривили губы в презрительной усмешке, глядя на «безродную выскочку». Это было трудно. Иногда невыносимо. Она срывалась, плакала по ночам от усталости в подушку, пока Дэмиан гладил ее по спине и шептал, что она справится. И она справлялась. Потому что стоило ей увидеть его ободряющий взгляд с другого конца тронного зала, как внутри будто распрямлялась стальная пружина. Она больше не была одинокой девочкой, дрожащей от каждого окрика. Она была королевой. Его королевой.
Их вечера у камина стали для нее священным ритуалом. Огонь плясал в каминной решетке, отбрасывая на стены пляшущие тени, превращая их гостиную в уютную пещеру, отрезанную от всего мира. Они сидели на огромной медвежьей шкуре, и Дэмиан рассказывал ей о своем детстве, о том, как сбегал с уроков, чтобы скакать на лошадях, о своем первом сражении, в котором ему было так страшно, что тряслись поджилки, но он все равно шел вперед. А она делилась с ним тем, что никогда и никому не рассказывала — о голодных годах унижения, о том, как мечтала о сестре, которая однажды обнимет ее и скажет, что все будет хорошо. Они строили планы — наивные, грандиозные, смешные. От строительства новой школы для крестьянских детей до выбора породы собак, которых они заведут. Они говорили о будущем, и это будущее было осязаемым, сочным, полным жизни. Впервые в жизни Элина знала: завтрашний день не укусит ее, не ударит, не растопчет. Завтрашний день будет наполнен им.
И она цвела. Все вокруг замечали это. Щеки порозовели, в глазах появился тот самый опасный блеск, который заставлял послов запинаться на полуслове. Она чувствовала себя живой. До мурашек. До электрических разрядов, пробегающих по коже при мысли о нем. Она знала, что это только начало, но даже представить не могла, каким ударом молнии обернется для нее это обычное, ничем не примечательное утро.
В то утро воздух в саду был густым от аромата роз — тяжелым, пьянящим, почти осязаемым на вкус. Элина сидела на своей любимой каменной скамье, увитой плющом. На коленях лежал раскрытый томик старой поэзии — подарок Дэмиана, с пожелтевшими страницами и запахом времени. Но строчки расплывались перед глазами, она читала одно и то же четверостишие уже в пятый раз, а мыслями была где-то далеко. Она думала о Лиане.
Эта мысль была занозой, которую она сама же не давала зажить. Где она? Жива ли? Холодная, надменная Лиана, бежавшая в ночь, как побитая собака, после своего унизительного провала. Элина пыталась ненавидеть ее, и у нее почти получалось. Но где-то под коркой горечи и старых обид пульсировало больное, саднящее чувство сестринской любви, которую она не могла убить, как ни старалась. Внезапно хруст гравия разорвал полуденную тишину. Она вздрогнула, подняла голову. Перед ней стоял слуга, вытянувшись в струнку, и в его глазах читалась странная смесь почтительности и любопытства.
— Ваше величество, — его голос прозвучал глухо, словно сквозь вату. Он низко поклонился, протягивая ей на серебряном подносе предмет, от которого у Элины мгновенно пересохло во рту. — Вам письмо.
— От кого? — вопрос сорвался с губ быстрее, чем она успела подумать. Сердце уже забилось где-то в горле, предчувствуя беду или чудо. Она не знала, что именно.
— Гонец не назвался, ваше величество, — ответил слуга, почтительно отводя глаза. — Сказал лишь, что доставлено с самого юга, из-за Белых Предгорий.
Юг. Там, где кончаются земли короны и начинаются бескрайние луга, где живут простые люди, не знающие дворцовых интриг. Пальцы Элины предательски задрожали, когда она взяла письмо с подноса. Простой конверт. Дешевая, чуть шершавая бумага. Никаких гербов, никакой золотой тисненой печати, которую она привыкла видеть на депешах от знати. Но именно эта простота ударила по ней сильнее любой королевской печати. Она знала, кто прислал это письмо, еще до того, как сломала сургучную каплю. Знала по тому, как вдруг заколотилось сердце.
Она раскрыла конверт, и мир вокруг перестал существовать. Исчез сад, пение птиц, далекий плеск фонтана. Остался только лист бумаги и почерк. Аккуратный, каллиграфический, с теми самыми узнаваемыми завитушками на буквах «Л» и «Э». Почерк сестры. Элину захлестнуло волной воспоминаний — детство, пропитанное соперничеством, ядовитые насмешки, толчки в спину, и эти же самые буквы на записках, которые Лиана оставляла ей, чтобы унизить: «Ты никто, безродная». А теперь этот почерк дрожал на бумаге перед ее глазами, и она кожей чувствовала, что эти строки написаны совсем другой рукой. Рукой, которая познала страх, боль и, возможно, раскаяние.
Она начала читать, и первая же фраза сорвала с нее всю королевскую броню, оставив голой, беззащитной девочкой.
«Дорогая Элина…»
«Дорогая»… О боги. Лиана никогда в жизни не называла ее так. Всегда «Элина», брошенное сквозь зубы, как ругательство. А теперь «дорогая». Это слово обожгло, проникло под ребра, сдавило легкие спазмом.