Целитель для Его Величества

Глава 119

— Советник Грейвз, — начал он, и слова падали, как удары тяжелого молота в тишине кузницы. — Вы предстали перед судом Короны по трем обвинениям, каждое из которых смердит предательством хуже, чем гнилая плоть. Первое: государственная измена, заговор с целью свержения законной власти. Второе: похищение и насильственное удержание Ее Величества, королевы Элины, с намерением причинить ей вред. И третье, самое отвратительное: подготовка и попытка осуществления вооруженного переворота, приведшая к кровопролитию и угрозе жизни и благополучию подданных этого королевства.

Он сделал паузу, тяжелую, как надгробная плита. Его взгляд, не мигая, впился в Грейвза.

— Закон, который вы, как мне казалось, блюли, недвусмыслен. Признание вины по каждому из этих пунктов карается только одним способом. Смертью. Медленной, публичной и унизительной.

По толпе придворных пронесся единый судорожный вдох. Кто-то зажмурился, кто-то, наоборот, подался вперед с жадным любопытством хищника, почуявшего кровь. Но Грейвз даже не моргнул. На его тонких губах, наоборот, заиграла тень презрительной усмешки. Цепи на его руках звякнули, когда он медленно, с вызовом, поднял голову еще выше. Это движение было не знаком смирения, а плевком в лицо королю.

— Ваше Величество изволит спрашивать, что я могу сказать в свою защиту? — его голос, хрипловатый после тюремной сырости, был на удивление тверд. Он обвел взглядом зал, на мгновение задержавшись на Элине, и в его глазах полыхнула такая чистая, незамутненная ненависть, что она физически ощутила ее — как удар хлыста. — Я не буду тратить слова на самоуничижение и мольбы о пощаде, которых вы, Ваше Величество, и ваша… супруга, — он выплюнул это слово, словно кусок тухлятины, — столь жаждете. Я скажу лишь правду. Я не признаю себя виновным. Ни по одному из пунктов.

Он перевел дыхание, расправил плечи, насколько позволяли кандалы, и голос его зазвенел, набирая силу фанатика, вещающего пророчество:

— Я действовал не против Короны. Я действовал во имя и во спасение Короны! Единолично и беззаветно, как делал это на протяжении тридцати лет, служа вашему отцу и вам! Каждое мое действие, каждый мой приказ, каждая капля пролитой крови — все это было продиктовано исключительно интересами страны, которая стоит на краю пропасти по вашей милости!

— В интересах страны? — переспросил Дэмиан, и в его голосе прорезался металл, звон скрещиваемых мечей. Его пальцы на подлокотнике сжались, побелев. — Это великая «забота» о стране, по-вашему, требовала похитить мою жену? Среди ночи, как трусливый вор, ворваться в ее покои, оглушить, заковать в цепи и утащить, словно мешок с зерном, в промозглую башню, чтобы принести в жертву вашим прогнившим догмам?

— Жену⁈ — взорвался Грейвз, и его показное спокойствие треснуло, обнажая клокочущую магму. Он шагнул вперед, натянув до предела цепь, которую конвоиры дернули обратно. — Это не жена, Ваше Величество! Это самозванка! Искусительница! Безродная деревенщина, которая, словно ядовитый плющ, оплела ваш разум и волю! Она не имеет ни капли королевской крови! Ее право находиться рядом с вами, сидеть на этом постаменте, дышать с вами одним воздухом — фикция! Позор, который будет гнить на страницах истории, пока само имя нашего королевства не сотрется в пыль! Убрать ее — было моей прямой обязанностью! Хирургической операцией по спасению государства от метастазы!

Элина зажмурилась на секунду, чувствуя, как эти слова, острые и грязные, вонзаются в нее, будя эхо недавних кошмаров. Но когда она открыла глаза, страха в ней больше не было. Была только обжигающая, ледяная ясность и бездонная жалость к этому ослепленному ненавистью человеку. Она молчала. Ее слово было не нужно. Ее защитником был сам король.

И в этот момент Дэмиан поднялся с трона.

Это не было простым движением. Это было похоже на извержение вулкана, на сход лавины. Сама гравитация в зале, казалось, сместилась, сгустилась вокруг его темной фигуры. Камзол обтянул широкие плечи, когда он выпрямился во весь свой немалый рост. Корона вспыхнула зловещим пламенем. Тишина, что наступила, была уже не просто тишиной — это была звуковая смерть. Слышно было только, как где-то под сводами, потерянно и обреченно, мечется эхо. Свечи, словно испугавшись, замигали.

Он начал спускаться по ступеням. Медленно. Каждый его шаг, тяжелый и неотвратимый, отдавался гулким ударом в каменном сердце Дворца. Ступень. Удар. Ступень. Удар. Сердце Грейвза, как бы он ни храбрился, забилось в том же ритме — сбивчиво, панически.

— Вы говорите о позоре, советник, — голос Дэмиана, хоть и был тих, разил, как хлыст из раскаленной стали. Он остановился на последней ступени, нависая над залом, и его взгляд, тяжелый и беспощадный, обвел всех присутствующих. — Вы, кто служил моему отцу верой и правдой, а за моей спиной плел сети заговора. Вы смеете рассуждать о позоре королевского трона? Так давайте же, здесь и сейчас, при всем честном народе, разберем, кто же на самом деле запятнал его честь!

Он сделал еще шаг, к самому Грейвзу, и тому, чтобы не попятиться, потребовалась вся его воля.

— Кто предал свою страну ради личных, мелочных амбиций? — голос Дэмиана набирал силу, крепчал, подобно штормовому ветру. — Кто, упиваясь властью, решил, что он выше законов божеских и человеческих? Кто пытался уничтожить любовь — чистую, жертвенную, святую любовь! — которая единственная спасла мою проклятую, обреченную душу от вечной тьмы⁈ Вы, Грейвз! Вы — ржавчина на короне, червь в сердцевине трона, и ваш внутренний позор не скрыть никакими речами о «благе страны»!

Дэмиан резко развернулся к залу, его глаза метали молнии, и голос его загремел под сводами, как орган на последней ноте реквиема.

— Я хочу, чтобы вы все слышали! Чтобы каждое мое слово, как печать, легло вам на сердца! Взгляните на нее! — Он простер руку в сторону Элины, и сотни взглядов, ведомые его жестом, устремились к ней. — Вы видите перед собой женщину. Да, она не родилась в шелках. Ее пальцы знают труд, а не только искусство держать веер. Но эта женщина, которую ваш «верный» советник, плюясь ядом, называет самозванкой и искусительницей… эта женщина дважды вырывала меня из цепких лап Смерти! Дважды!

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в люстрах.