Целитель для Его Величества

Глава 118

Зал Дворца Правосудия, пропитанный запахом вековой пыли, воска и раскаленного добела напряжения, казалось, сам дышал — тяжело, надсадно, будто загнанный зверь. Воздух сгустился до состояния расплавленного свинца, и каждый вдох давался с трудом, царапая горло. Огромные, в три человеческих роста, стрельчатые окна были затянуты алым бархатом, и сквозь него пробивался солнечный свет, окрашивая всё вокруг в зловещие, пульсирующие оттенки крови. Этот багровый полумрак делал лица собравшихся призрачными, а блеск золота и драгоценных камней — хищным, почти животным.

Сотни придворных, советников, военачальников и представителей всех знатных домов королевства заполнили галереи. Они стояли плечом к плечу, их дыхание смешивалось в единый, тревожный гул, прерываемый лишь нервным покашливанием да приглушенным шелестом шелков. Все ждали. Ждали того, что войдет в историю. Ждали, когда король, которого они считали обреченным, вынесет приговор тому, кто пытался разрушить его мир. Напряжение было почти неприличным, осязаемым; его можно было резать ножом, и, казалось, тронь его — и оно взорвется ослепительной вспышкой ярости или, что страшнее, абсолютной, ледяной беспощадностью.

И в самом сердце этого ожидания, в центре зала, под перекрестьем кровавых лучей, стоял он. Советник Грейвз.

Он не был похож на загнанного в угол зверя. Скованные перед собой руки в тяжелых, грубо выкованных кандалах, соединенные короткой, в три звена, цепью, были единственной уступкой его положению. Но его осанка… Она была безупречна. Прямая спина, гордо вскинутый подбородок, плечи, расправленные с той особой, надменной грацией, которая дается лишь десятилетиями неограниченной власти. На нем был все тот же темно-синий, почти черный, камзол, что и в день ареста, но теперь он был измят и покрыт пятнами сырости от тюремного камня. И все же, Грейвз носил его как парадный мундир. Его лицо, обычно холеное и надменное, сейчас было бледным до синевы — цвет лица человека, который неделями не видел солнца. Резче обозначились скулы, глубокие тени залегли под запавшими глазами. Но сами глаза… В них, в этой холодной серой стали, не было ни грамма раскаяния или страха. Там плясало, потрескивая, яростное, холодное, как северное сияние, пламя непоколебимой, фанатичной убежденности. Это был взгляд человека, который, даже стоя на эшафоте, будет считать палача дураком.

Элина не могла отвести от него взгляда, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Она сидела на возвышении, на специально возведенном для нее постаменте из резного черного дерева, инкрустированного перламутром. Это место, на полшага ниже и левее королевского трона, было знаком высочайшей милости и защиты. Небольшое, но кричащее о своем значении. Каждый взгляд в зале, скользнувший по королю, неизбежно натыкался на нее. Она чувствовала их кожей — сотни оценивающих, любопытных, где-то еще недоверчивых, а где-то уже полных запоздалого восхищения глаз.

Собственное тело все еще было чужим, предательски слабым. Под многослойным платьем из серебристо-серого шелка, расшитого мельчайшим жемчугом, имитирующим звездную пыль, зудели и ныли заживающие раны. На запястьях, под широкими, украшенными сапфирами браслетами — приказ короля, замаскированная защита — скрывались уродливые багровые рубцы от цепей. Цепей, которыми ее, словно дикого зверя, приковали к каменному алтарю в башне. Каждое движение отдавалось тупой, глубинной болью, напоминанием о пережитом ужасе, но эта боль была желанной. Она была доказательством того, что она выжила. Что она здесь. Что она победила.

Она должна была это увидеть. Должна была впитать каждую секунду его падения, как он впитывал ее страх. Это было не просто желание мести — это была вакцина. Противоядие от кошмаров, что до сих пор душили ее по ночам. Она пришла сюда не насладиться его болью, а убедиться, что его власть над ней, над ее жизнью и над жизнью ее любимого, развеяна навсегда.

Рядом с ней, на троне, высеченном из цельной глыбы обсидиана, источающем первобытную, пугающую мощь, сидел Дэмиан. И он был… Богом. Нет, больше. Смертным, который переиграл и богов, и проклятия.

Он был облачен в камзол из черного, как беззвездная ночь, вулканического шелка. По ткани, словно языки живого пламени, вилась искусная золотая вышивка — герб королевского дома, феникс, восстающий из пепла. Каждая нить, казалось, была напоена светом сотен свечей, и от этого весь его силуэт дрожал в ореоле мерцающего, опасного сияния. На его голове, в обрамлении густых, чуть вьющихся смоляных волос, покоилась корона. Тонкая работа древних мастеров: сплетенные в единый венец острые, как кинжалы, лучи черного золота, в центре которых пульсировал кроваво-красный рубин размером с голубиное яйцо. Камень не просто блестел — он жил, втягивая в себя багровый свет зала и возвращая его утроенным.

Он не сидел на троне — он возвышался на нем. Одна рука властно покоилась на подлокотнике, пальцы, унизанные тяжелыми перстнями с фамильными печатями, были расслаблены, но в этом расслаблении чувствовалась стальная хватка. Вторая, чуть согнутая, лежала на бедре, и это была поза не монарха, принимающего парад, а полководца, оценивающего поле перед решающей битвой. Его волевой, резко очерченный подбородок был вздернут, а в глазах — о, в этих глазах, цвет которых менялся от грозового неба перед бурей до темного серебра клинка, — плескалась ледяная, первозданная решимость. Это был взгляд, способный заморозить кровь в жилах и обратить целые армии в бегство. Он был величественен до жути и опасен до дрожи в коленях. Сама Смерть, когда-то стоявшая за его плечом, теперь, казалось, сидела у его ног, как верный, прирученный зверь.

Тишина, которая и так была оглушительной, стала абсолютной, вакуумной, когда Дэмиан заговорил. Он даже не повысил голоса, но его глубокий, резонирующий баритон прокатился по залу, проникая под ребра каждому присутствующему, вибрируя в их костях.