Страница 196 из 220
Скрип засова был подобен визгу банши. Дверь, обитая проржавевшим железом, отворилась, впуская в склеп волну более свежего, но такого же холодного воздуха и колеблющийся свет факела. Пламя плясало, выхватывая из мрака фигуру.
Мужчина в черном. Высокий, сухощавый, но в плечах угадывалась пугающая сила. Одежда — дорогой, отлично подогнанный камзол, усиленный пластинами вороненой брони, без единого герба. Наёмник или личный палач. Лицо скрывала маска из черненого серебра, изображающая искаженную в гримасе безмятежности физиономию. Жуткое зрелище. Но Элина смотрела только в глаза. Сквозь прорези маски на неё глядели колодцы абсолютного, незамутненного ничем человеческим холода. Глаза рептилии. Безжалостные, оценивающие.
Элина заставила своё тело перестать дрожать. Она медленно, превозмогая боль в затекших мышцах, подтянула ноги и села прямо. Подбородок вздернут. Спина — прямая, как клинок. Она не склонится.
— Ты проснулась, — произнес мужчина в маске. Голос был на удивление мелодичным, даже приятным, но от этого контраста с его обликом мороз продирал до самых потрохов. Это был голос человека, который наслаждается процессом. Гурман боли.
— Время сна закончилось, — продолжил он, делая шаг в камеру. Сапог хлюпнул по луже грязной воды. — Начинается время бодрствования, маленькая принцесса.
— Я тебе не принцесса, — слова дались с трудом, горло пересохло, но Элина выплюнула их с ледяным презрением, достойным королевы. — Я — королева. И я спрашиваю в последний раз: что тебе нужно, червь?
Она не узнала свой голос. Он был чужим — хриплым, низким, но в нем звенела сталь, которую не смогли расплавить ни холод, ни антимагия. Мужчина в маске остановился в двух шагах от неё. Он склонил голову набок, словно любопытное насекомое.
— О, огонь ещё теплится, — в его тоне проскользнуло почти удовлетворение. — Это хорошо. Ломать безвольную куклу скучно. Гораздо интереснее, когда дичь огрызается. Мне нужно, моя госпожа, твоё согласие.
— Какое согласие? — Элина сплюнула горькую слюну, понимая, что сейчас начнется игра. Игра, в которой у неё на руках только её гордость против целой колоды крапленых карт.
— На отречение. От связи с драконом. От права на свет. Ты подпишешь отказ от своего мужа и от своего жалкого дара, и, возможно, я позволю тебе уйти. Без магии, но с жизнью.
Он говорил так спокойно, так обыденно, будто речь шла о меню на ужин. Отказаться от него? От её Рейгара? От их связи, которая дороже дыхания? Ярость вспыхнула в её груди ослепительным фейерверком. Это была не просто злость. Это была ярость оскорбленной богини. Где-то внутри, глубоко под замком антимагии, что-то гулко, басовито запульсировало. Словно сердце вулкана.
— Посмотрим? — Элина растянула губы в усмешке. Разбитые губы лопнули, и на языке появился металлический привкус крови. Это отрезвляло. — Ты думаешь, что сломаешь меня своими кандалами? Ты думаешь, что эти жалкие побрякушки, — она с грохотом встряхнула цепями, и кровь брызнула с запястий на его идеально чистые сапоги, — могут погасить солнце?
Она подалась вперед, насколько позволяли кандалы. Расстояние между ними сократилось до полуметра. Она смотрела в бездушные прорези маски, пытаясь прожечь в них дыры силой одной лишь ненависти. Она представила лицо Рейгара. Его шрам на брови. Его руки, сжимающие рукоять топора. И её дар не взорвался — нет, он мягко, почти незаметно, но настойчиво толкнулся в блоки, как ребенок в утробе матери.
— Ты ошибаешься, — прошептала она, и в этом шепоте была сила штормового ветра. Свеча в углу камеры (единственная, которую держал мучитель) испуганно затрепетала, хотя сквозняка не было. — Ты не сломаешь меня. Ты даже не поцарапаешь.
Мужчина в маске замер. Он уловил колебание пламени. По позвоночнику Элины пробежал холодок триумфа. Она поняла: дар не ушел. Он просто затаился, перетек глубже, в кости, в кровь, в самую ДНК, куда не доставали руны. Магия — это не просто свет. Это любовь. Это память. И этого у неё не отнять.
Ублюдок в маске отшатнулся на полшага. Его уверенность дала микроскопическую трещину.
— Ты сдохнешь здесь, — пообещал он, теряя лоск мелодичности, голос опустился до утробного злобного рыка. — Медленно и в одиночестве. Он не найдет тебя. Эти стены пожирают поисковые заклинания. Ты — пустота, Элина. Ты — никто.
Он резко развернулся, взметнув полами плаща, и вышел, с грохотом захлопнув дверь. Лязгнул засов. Тишина обрушилась тяжелой плитой, и тьма стала, кажется, еще гуще.
Но теперь Элине не было холодно. Внутри неё разрасталась крошечная, только зародившаяся вселенная. Там, в темноте, зажигалась сверхновая. Каждое его слово, каждое оскорбление было маслом, подлитым в этот огонь. «Ты — пустота»? Нет. Пустота была до того, как она вспомнила вкус его поцелуя. Теперь же она была наполнена до краев грядущим возмездием.
Она закрыла глаза и представила, как её муж идет по её следу. Она представила, как его ноздри раздуваются, втягивая воздух, выискивая её запах среди миллионов других. Представила, как его зрачки становятся вертикальными, звериными от бешенства. Она видела мысленным взором, как он сжигает целые города, чтобы найти лишь один камень, под которым она спрятана.
— Давай, любимый, — прошептала она в пустоту, и звук её голоса стал твёрдым, как алмаз. — Ищи. Я здесь. Я жду. Я не сломалась.
Она прислушалась к своему телу. Пальцы дрожали не от холода, а от притока адреналина. Она начала, миллиметр за миллиметром, напрягать мышцы, пытаясь унять боль в плечах. Она разминала затекшую шею. Готовилась.
Где-то на границе сознания, в такт каплям воды, зародился ритм. Не похоронный марш. Боевой тамбур.
Кап. Бей.
Кап. Убей.
Кап. Отомсти.
Она откроет глаза и выживет. Она дождется. И когда он придёт, она не будет обессиленной жертвой. Она будет той, кто подаст ему ключ и укажет, куда бить. Потому что теперь она знала правду. Самая страшная магия не в браслетах и не в рунах. Она здесь, внутри, и состоит она не из света, а из любви, которая сильнее всех проклятий и темниц этого гнилого мира.
Элина улыбнулась в темноте улыбкой волчицы. Игра началась. И ход теперь — за ней.