Страница 183 из 220
Часовня находилась в самом сердце старой части дворца, куда редко ступала нога случайного гостя. Чтобы дойти до неё, нужно было миновать анфиладу заброшенных залов и узкую винтовую лестницу. Это было место, затерянное во времени. Крохотное святилище, где стены были сложены из теплого, медового камня, хранящего дыхание столетий. Пол устилали вытертые, но все еще роскошные ковры, глушившие шаги. Высокие стрельчатые окна почти не пропускали прямого света, погружая пространство в интимный, таинственный полумрак. В воздухе витал густой, сладковатый аромат ладана, смешанный с запахом старого дерева скамей и воска. Пламя сотен свечей трепетало на сквозняке, отбрасывая на стены танцующие, живые тени. Здесь было так тихо, что Элина слышала, как где-то бьется крошечное сердце мотылька, летящего на свет. Это было не место для помпезной государственной церемонии — это было лоно самой истории, укрытие для двух израненных душ.
Присутствовали лишь самые близкие — и то лишь те, кто доказал свою верность молчанием. Никаких разряженных лордов, никаких шипящих от зависти леди. Только два свидетеля. Старый слуга Грегор, который прослужил во дворце всю свою жизнь и чье сухое, морщинистое лицо напоминало карту древних битв. Он стоял, опираясь на свою трость, и в его выцветших глазах блестели слезы. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу простая девушка-служанка Лира, которая в первые, самые страшные дни приносила узнице Элине хлеб и воду, рискуя навлечь на себя гнев знати. Она утирала нос кружевным платочком, который ей явно дали впервые в жизни.
И священник. Высокий старик в белых одеждах, с длинной седой бородой и взглядом пророка, который видел рождение и смерть сотен королей. Он ждал их у алтаря, не проявляя ни капли нетерпения, словно изваяние.
Дверь тихо, с едва слышным вздохом отворилась. Элина замерла на пороге. Её босые ноги (она настояла на этом, чтобы чувствовать связь с землей и этим местом) ступили на шершавый камень. Каждый шаг отдавался эхом в высоких сводах. Она шла, и белый шелк струился за ней, словно лунная дорожка. А впереди, у алтаря, стоял он.
Дэмиан. Её Дэмиан. И в эту секунду вселенная перестала существовать, съежившись до размеров его фигуры.
На нем был простой черный камзол из матового бархата. Ни золотого шитья, ни королевских регалий, ни короны. Только он. Его черные, как вороново крыло, волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и резкую, волевую линию скул. Лицо его было серьезным и почти суровым, но глаза… Его глаза горели. В них полыхало такое пламя, такая бездонная, голодная любовь, что у Элины перехватило дыхание и подкосились ноги. Она физически ощутила этот жар, идущий от него. Он не просто ждал — он притягивал её к себе силой своей воли, словно магнитом. В эти минуты он выглядел не королем, а воином, который, наконец, дождался свою единственную добычу.
Когда она, преодолев эту бесконечную дорогу к алтарю, подошла к нему, он беззвучно и властно взял её руки в свои. Его ладони были сухими и горячими, и он чуть сжал её ледяные пальцы, делясь теплом и силой. От этого простого прикосновения дрожь внутри Элины мгновенно улеглась, превратившись в ровный, мощный гул.
Он наклонил голову, и его голос, низкий и хрипловатый, нарушил священную тишину.
— Ты прекрасна, — сказал он. И это не было комплиментом. Это было утверждение факта, закон мироздания.
Элина подняла на него свои сияющие глаза, и уголки её губ дрогнули в ответной, робкой, но полной любви улыбке.
— Ты тоже, — выдохнула она, и это было правдой. Для нее не было никого прекраснее в этом мире.
Он улыбнулся той самой редкой улыбкой, которая преображала его суровое лицо, делая его почти мальчишеским. Эта улыбка была только для неё. Никто и никогда не видел Короля таким — уязвимым, открытым, счастливым.
Церемония полилась, как древняя песня. Священник воздел руки к небу, и его голос, глубокий и раскатистый, начал читать молитвы на старом языке, который уже мало кто помнил. Слова падали в тишину тяжелыми каплями, соединяя их души невидимой нитью. Он соединял их руки белым рушником — символом единства пути. Он обводил их вокруг алтаря, и пламя свечей послушно клонилось им вслед. Элина не слышала слов. Она смотрела на Дэмиана, и весь остальной мир превратился в размытый, неважный фон. Она видела, как напряглась жилка на его виске, как он часто и глубоко дышал, словно перед боем.
— Согласна ли ты, дитя, пойти за этим мужчиной в свет и во тьму, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит вас? — голос священника вырвал её из транса.
Мир обрел резкость. Свечи перестали дрожать.
— Да, — голос Элины не дрогнул. Он прозвучал на удивление чисто и сильно, отражаясь от каменных сводов. — Я согласна. Тысячу раз да.
Священник повернулся к королю. Элина видела, как тот сглотнул. Его голос, привыкший повелевать армиями, сейчас прозвучал глухо от переполнявших его эмоций, которых он, привыкший все контролировать, даже не пытался скрыть.
— А ты, сын мой? Согласен ли ты принять эту женщину как жену свою, хранить и оберегать её, пока смерть не разлучит вас?
— Да, — выдохнул Дэмиан, и в этом коротком слове было больше клятвы, чем в сотне томов законов. — Я согласен.
Наступил самый волнительный момент. Дэмиан отпустил её руки, чтобы взять с бархатной подушечки кольцо. Пальцы его, не знавшие дрожи на поле боя, сейчас едва заметно подрагивали. Он взял её левую руку и осторожно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла, надел кольцо на безымянный палец. Это было простое золотое кольцо, без единого камня, без гравировки — гладкое, теплое, как его ладонь. Символ вечности, в котором не было ни начала, ни конца. Для неё, державшей в руках лишь грубые инструменты целителя, эта вещица была дороже всех сокровищ мира, потому что это было его кольцо.
Элина поднесла руку к лицу, и по её щеке, наконец, скатилась та самая слеза, которую она сдерживала всю ночь. Она была горячей и соленой. Она посмотрела на руку, потом на него, и в её взгляде читался благоговейный ужас перед свершившимся чудом.
— Ты дрожишь, — тихо заметил он, снова беря её похолодевшие пальцы и поднося их к губам, чтобы согреть своим дыханием.
— Я боюсь, — прошептала она, глядя на их переплетенные пальцы. — Я до ужаса боюсь, что это всё мне только снится. Что я сейчас проснусь в своей лачуге, одна, под вой ветра. Боюсь, что закрою глаза и ты исчезнешь.