Страница 182 из 220
Глава 109
Элина не спала всю ночь. Это не было метафорой, не было преувеличением — это была физическая, осязаемая реальность, в которой она провела последние восемь часов. Она лежала на своей узкой, почти монашеской кровати, и та казалась ей одновременно тюремной койкой и пуховым облаком. Спина ныла от напряжения, но она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть тишину, повисшую в комнате густым, звенящим туманом. Потолок над ней был старым, каменным, с тонкой паутиной трещин, разбегавшихся от центра к углам, словно карта неведомых рек. Она изучила каждую из них за эту бесконечную ночь.
Внутри неё всё дрожало. Это была не та дрожь, что от холода, когда зуб на зуб не попадает. Это была глубинная вибрация, идущая откуда-то из солнечного сплетения, растекающаяся по рукам и ногам сладкой, парализующей волной. Завтра. Одно это слово пульсировало в висках, как второе сердце. Завтра она перестанет быть просто травницей из забытой богами деревни. Завтра она перестанет быть сиротой, подкидышем, чужой на празднике жизни. Завтра она станет его женой. Королевой. Завтра их судьбы, такие разные и изломанные, сплавят в единый клинок сама вечность перед ликами богов и людей. Завтра мир перевернется, и она отчаянно не знала, боится ли она этого падения в бездну или ждет его с нетерпением, затаив дыхание. Наверное, и то, и другое сплелось в ней так крепко, что невозможно было отделить ужас от восторга.
Мысли текли неспешно, как мед в янтарном свете воспоминаний. Она снова и снова прокручивала в голове историю их встречи, словно драгоценную бусину в четках, чтобы убедиться: это не мираж, не горячечный бред умирающей от истощения девчонки. Она помнила тот день до мельчайших деталей. Помнила, как ветер хлестал её ледяными плетьми, когда она, окоченевшая и промокшая до нитки, переступила порог королевского дворца. Этот дворец давил на неё своим мрачным величием, запахом старого камня и крови. А он… он лежал на смертном одре. Не король, а страшная тень человека. Бледный, словно первый снег, с заострившимися чертами лица и черной дырой в боку, откуда сочилась сама смерть. Опасный даже в полубреду. Злой на весь мир, на богов, на свою беспомощность.
Она, трясясь от первобытного страха перед его аурой, опустила дрожащие руки на раскаленную, воспаленную плоть. И начала шептать. Не молитвы и не заклинания, а что-то гораздо более древнее и интимное. Она разговаривала с его телом, с его разорванными мышцами и воспаленными жилами, уговаривая их вспомнить, как быть целым. Она пела им колыбельную на языке, который понимает только исцеляемая плоть. И она помнила тот момент, когда её дар хлынул из неё, и тьма под веками Дэмиана отступила. А потом она вспоминала другое. Вспоминала, как он смотрел на неё. Сначала — с яростным недоверием загнанного зверя. Потом — с жадным любопытством. А потом, много позже, в темном коридоре, где пахло факельным дымом и тайной, он прижал её к холодной стене. Его поцелуй не был нежным. Это был поцелуй-завоевание, поцелуй-утверждение права. Он вплавлял её в себя, и она отвечала ему тем же, чувствуя, как рушится её прежний мир.
А потом был Совет. Море чужих, враждебных лиц, шипящих родовым высокомерием. И он, стоящий перед ними, подобно гранитному утесу, о который разбиваются волны. Его голос, холодный и звенящий, как сталь, произнес слова, которые она не забудет до последнего вздоха: «Кто против неё — тот против меня». В тот момент он поставил на кон всё: корону, власть, жизнь. Ради неё. Ради безродной девчонки с руками в шрамах от целебных трав. И она, лежа в предрассветной тишине, смотрела в потолок и не могла поверить, что это правда. Что весь этот мир, полный боли и волшебства, — не сон, а её новая явь.
Утро пришло не просто слишком быстро. Оно ворвалось в комнату, жестокое и прекрасное в своей неизбежности. Первый луч солнца, острый как скальпель, прорезал полумрак, ударив ей прямо в глаза. Элина вздрогнула и села на кровати. Сердце колотилось где-то у горла, мешая дышать. Она встала на ватных, непослушных ногах. В углу, на деревянном манекене, её ждало платье. Служанки принесли его накануне, и теперь оно казалось ей живым существом, затаившимся в ожидании.
Она подошла к нему, и её пальцы, обычно такие уверенные, когда перебирали лечебные травы, сейчас дрожали. Платье было из тончайшего, почти невесомого шелка цвета первого снега. Никакой золотой парчи, никакой тяжеловесной роскоши, присущей королевским нарядам. Только чистый, струящийся свет. Длинные рукава, расширяющиеся к запястьям, и скромная, но изысканная вышивка по подолу и лифу. Тонкие серебряные нити повторяли узор дикого вереска — цветка, который цеплялся за жизнь на самых суровых скалах. Такого же, что рос у порога её разрушенного дома. Ей казалось, что это знак. Не роскошное. Не кричащее о статусе. Простое в своей абсолютной гармонии. И она любила его до спазма в горле, потому что в этом платье она оставалась собой.
Она зачерпнула ледяной воды из кувшина и плеснула в лицо, смывая остатки бессонницы. Долго, тщательно расчесывала свои густые, тяжелые волосы, пока они не начали искриться в солнечном свете. Она заплела их в свободную косу, обрамлявшую лицо, но несколько непослушных прядей оставила свободными — они мягкими волнами спускались к вискам, смягчая черты. Затем, с трепетом священнодействия, накинула на голову тончайшую вуаль. Невесомый шелк спускался до плеч, окутывая её дымкой тайны.
Она замерла перед зеркалом в тяжелой бронзовой раме. Оттуда на неё смотрела незнакомка. Бледная до прозрачности, с огромными, сияющими внутренним светом глазами, в которых перемешался испуг и безграничное счастье. На мгновение ей показалось, что зеркальная девушка сейчас заплачет. Но вместо этого она поднесла дрожащую ладонь к холодному стеклу и прошептала, и голос её был сухим и ломким:
— Ты справишься. Ты уже прошла через ад и холод, через голод и страх. Это — твой день. Ты справишься. Сделай этот шаг.