Страница 176 из 220
— Эта женщина, — он повернул голову и посмотрел на нее, но его рука, лежавшая на эфесе церемониального меча, указала на нее не обвиняющим, а почти благословляющим жестом, — та, которую вы знаете как гениальную целительницу из Академии Святого Эльма, прибывшую спасти мою жизнь, — не та, за кого себя выдает.
Она даже не услышала, а скорее ощутила это. Единый, коллективный вздох сотен глоток. Воздух в зале заколебался. Элина почувствовала, как внутри все рушится с оглушительным, неслышным другим грохотом. Земля ушла из-под ног. «Вот оно. Конец. Сейчас он прикажет меня казнить. На глазах у всех. И это платье станет моим саваном».
— Она — самозванка.
Шепот, сдерживаемый до этого момента, взорвался оглушительным роем потревоженных ос. Советники, эти стервятники в человеческом обличье, вскочили со своих скамей, их мантии взметнулись черными крыльями. Придворные дамы ахали, прижимая руки к пышным юбкам, их кавалеры хватались за рукояти мечей, еще не понимая, от кого нужно защищать короля. Кто-то истерически рассмеялся. В воздухе повисло слово, произносимое на все лады сотнями языков: «Самозванка! Предательница! Смерть!».
Элина стояла, оглушенная, посреди этого хаоса. Она чувствовала на себе их взгляды — не просто холодные, а жгучие, словно кислотой. Осуждающие. Враждебные. Ликующие. Слезы жгли глаза, но не проливались, словно весь ужас высушил ее изнутри.
Но Дэмиан не отпускал ее. Он стоял неподвижно, словно скала, о которую разбивались волны чужого гнева. Его лицо было спокойно и сосредоточено. И он ждал. Ждал, пока первая, самая яростная волна негодования схлынет, разбившись о его непоколебимое молчание. Он снова поднял руку, и этот простой жест обладал силой, способной усмирить бурю.
— Да, — повторил он, и его голос перекрыл шум, заставив всех замереть. — Она самозванка. Она не училась в вашей хваленой Академии, лорд-канцлер. Ее дар слаб и нестабилен, в чем мастер-магистр мог бы убедиться, если бы его снобизм не застилал ему глаза. Она обманула всех вас. Обманула мой Совет. Обманула мой двор. И она обманула меня. Своего короля.
Тишина стала звенящей. Теперь никто не смел издать ни звука. Ирма застыла на возвышении, ее улыбка исчезла, оставив лишь хищный оскал. Она не понимала, к чему клонит брат.
Дэмиан наконец-то повернулся к Элине. Его взгляд смягчился. В нем больше не было льда, лишь тепло, которое он так долго и тщательно скрывал.
— Но эта самозванка, — его голос упал до низкого, проникновенного тембра, который, казалось, был слышен в каждом уголке огромного зала, — спасла мне жизнь. Не один раз. Дважды. Первый — когда мой собственный лекарь уже готовился пустить мне кровь и написать завещание. Второй — когда проклятие, выжигающее меня изнутри, добралось до сердца, и я чувствовал, как тьма смыкается у меня над головой.
По залу пронесся ропот, но уже иного свойства — ропот изумления. Он продолжил, чеканя каждое слово:
— Она рисковала своей жизнью, чтобы отодвинуть проклятие. Каждый раз, когда она прикасалась ко мне, она вливала в меня свою собственную, слабую, как вы говорите, искру жизни. Она отдавала мне свои силы, когда у нее почти не оставалось их для себя. Я видел, как она падала без чувств за дверями моей спальни, думая, что этого никто не видит. Я чувствовал, как дрожат ее руки, когда она подавала мне очередной отвар. Она врала. Да, врала так, как дышат. Отчаянно. Гениально. Каждый божий день. Но она делала это не ради золота и не ради титулов. Она делала это потому, что не было другого выхода. Потому что ей сказали: если я умру по твоей вине, казнят не только тебя. Казнят всю твою семью. До последнего младенца.
Он обвел зал пылающим взглядом, бросая вызов каждому, кто посмел бы его упрекнуть.
— Поставьте себя на ее место. Кто из вас, благородные лорды и леди, кто из вас, святоши в черных мантиях, поступил бы иначе? Кто отказался бы от единственного шанса спасти тех, кого любишь? Никто. Ни один из вас.
Он взял ее ледяную руку в обе свои ладони, отогревая своим теплом. И, глядя ей прямо в глаза, сказал слова, которые эхом разнеслись в веках:
— Она смотрит на меня не как на корону. Не как на казну. Не как на средство для достижения своих целей. Она смотрит на меня не как на короля. Она смотрит на меня как на человека, который был на волосок от гибели. Как на мужчину, которому было страшно и больно. Как на того, кого она, вопреки всему, смогла полюбить.
Элина почувствовала, как броня, которую она строила вокруг своего сердца все эти недели, треснула. Горячие слезы, которые она так старательно сдерживала, хлынули по щекам, оставляя мокрые дорожки на безупречном шелке платья. Она не видела зала. Не видела ненавидящих лиц. Она видела только его.
— И я, — его голос возвысился, став подобным раскату грома, — я, король милостью богов и волей предков, люблю ее.
Тишина была такой глубокой и всеобъемлющей, что было слышно, как потрескивают свечи в огромных канделябрах, как падают невидимые песчинки в гигантских песочных часах, отсчитывающих время этой эпохи.
— И она станет моей женой, — закончил он.
Шок.
Если бы в эту секунду обрушился купол тронного зала, это произвело бы меньший эффект. Зал взорвался в прямом смысле этого слова. Крики, возгласы, визг. Лорд-канцлер, пожилой мужчина, схватился за сердце и осел на скамью. Мастер-магистр, отвечавший за магическую безопасность, побагровел от ярости и начал что-то кричать, брызгая слюной. Придворные дамы падали в обморок на руки своих кавалеров, кто-то рыдал, кто-то смеялся в истерике. Это был хаос. Конец света для всех устоев и законов королевства.
Но Дэмиан уже все сказал. Он поднял руку, и на его ладони, обращенной к толпе, заиграли золотые искры — королевская магия, символ абсолютной власти.
— Молчать! — прорычал он, и этот звук был подобен рыку разъяренного льва. Магия ударила в стены, и зал наполнился низкой, вибрирующей энергией, которая заставила всех присутствующих физически ощутить давление его воли. Тишина упала, как топор гильотины.
— Я знаю, что вы думаете, — сказал он ледяным тоном. — Я вижу это в ваших глазах. Вы считаете это ошибкой. Безумием. Мезальянсом. Предательством крови. Но это мое решение. Мое. И я не изменю его. Ни под давлением Совета. Ни под вопли толпы. Ни под угрозой бунта.
Он повернулся к ней, и в его глазах снова зажглась та опасная, решительная искра.
— Я хочу, чтобы все вы знали и запомнили на всю оставшуюся жизнь. Эта женщина — моя. Моя королева. И я собственноручно вырву сердце любому, кто посмеет причинить ей вред. Словом или делом.