Целитель для Его Величества

— Ты думаешь, я улыбался ей? — переспросил он, наклоняясь к её лицу так, что кончик его носа почти касался её. — Ты думаешь, я хотел быть там? Хотел танцевать с ней? Хотел смотреть на неё, когда единственная, кого я хочу видеть, плачет в темноте за колонной?

— Я не знаю, — прошептала она, зажмуриваясь. По её щекам уже бежали горячие ручьи. — Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не умею читать твои мысли. Я вижу только то, что вижу. И то, что я вижу, разбивает мне сердце.

— Тогда посмотри на меня, — приказал он, и это был приказ, не терпящий возражений. Его руки сильнее сжали её лицо. — Открой глаза. Посмотри на меня, Элина. Посмотри мне в глаза и скажи, что я хочу быть с ней.

Она подчинилась. Медленно, будто преодолевая сопротивление самой материи, она подняла ресницы и посмотрела на него. Он был так близко, что черты его лица немного расплывались, но она видела всё. Каждую ресничку. Каждую золотую крапинку в бушующем сером море его глаз. Она видела отражение огня свечей в его зрачках. Она видела его душу, обнажённую и беззащитную, в которой плескалось такое же отчаяние, что и в её собственной. Только его отчаяние было смешано с яростью и бессилием. Нет, не может быть. Она ошиблась. Или он настолько хорошо играет?

— Я не знаю, — повторила она с упрямством обречённого. — Я не знаю…

— Тогда я покажу тебе, — прорычал он.

И мир взорвался.

Он наклонился к ней, и в этом движении было всё: вся ярость, вся страсть, вся безысходность. Его губы врезались в её губы не нежно и трепетно, как бывало раньше, а грубо, требовательно, яростно. Это был не поцелуй. Это было клеймо. Это была печать собственности, выжженная на её рту. Он целовал её так, будто пытался впечатать в неё эту единственную, простую, но жизненно важную истину: ты — моя. Это была атака, наказание и признание в любви, слитые в одном бесконечном мгновении. В этом поцелуе чувствовалась злость — дикая, необузданная злость на неё за то, что она сомневалась в нём. Злость на себя за то, что заставил её сомневаться. Злость на весь мир за то, что он посмел встать между ними.

Но под этой злостью, как горячий источник под коркой льда, била отчаянность. Такая глубокая, такая всепоглощающая отчаянность, что у Элины перехватило дыхание. Это была отчаянная потребность быть рядом. Отчаянное желание доказать ей, что она — его. Что это не подлежит обсуждению, оспариванию или пересмотру. Это было первобытно и абсолютно.

Элина не сопротивлялась. Она не могла. Она сдалась в ту же секунду, как его губы коснулись её. Она ответила на поцелуй с такой же яростной, голодной страстью, давая выход всей своей боли, ревности и любви. Она запустила пальцы в его волосы — жёсткие, густые пряди — и сжала их в кулак, притягивая его ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно. Она хотела врасти в него, раствориться в нём без остатка. Она чувствовала его руки на своей талии. Его пальцы сжимали её с такой неистовой, почти грубой силой, будто он боялся, что она исчезнет, что она мираж, который рассеется, если он ослабит хватку хоть на секунду. Он вжимал её в себя, и она чувствовала бешеный стук его сердца, который бился в унисон с её собственным. Этот стук был громче музыки, громче всех балов мира.

Они целовались долго. Целую вечность и один миг. Они целовались, пока в лёгких не закончился воздух, пока перед глазами не заплясали чёрные точки. Пока мир вокруг них не перестал существовать. Не стало ни колонны, ни галереи, ни дворца, ни принцессы Ирмы, ни совета, ни страны. Только тьма и свет. Только их дыхание, их сердца, их губы. Только они вдвоём, в центре своей собственной вселенной, которая сжалась до размеров их объятий.

Когда он наконец отстранился, оба они тяжело дышали, как после долгого бега. Их лбы соприкасались, губы горели. Элина смотрела на него широко открытыми, затуманенными глазами, в которых ещё не просохли слёзы, но теперь это были слёзы катарсиса.

— Ты — моя, — произнёс он хрипло, и каждое слово падало, как камень, на чашу весов судьбы. — И плевать на договоры. Плевать на совет. Плевать на принцесс и их спасительные альянсы. Ты — моя. И я не позволю никому — ни людям, ни богам, — отнять тебя у меня. Мы пройдём через это. Вместе. Ты и я. Как всегда.

Она смотрела на него, и мир, ещё минуту назад рассыпавшийся на осколки, снова собирался воедино. Слёзы текли по её щекам, но она их даже не замечала. Она улыбалась дрожащей, мокрой, но самой счастливой улыбкой на свете.

— Я люблю тебя, — сказала она, и её голос был полон звенящей, хрустальной чистоты. — Я люблю тебя так сильно, что мне больно. Так сильно, что я не могу дышать. Ты — всё, что у меня есть.

— Я тоже люблю тебя, — ответил он, и в его голосе больше не было ни стали, ни гнева. Только безграничная, щемящая нежность, которую он так редко позволял себе показывать. — Больше жизни. Никогда не забывай об этом. Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидела. Верь только мне.

Он притянул её к себе и обнял. Крепко, надёжно, окончательно. Она уткнулась лицом в его грудь, туда, где билось его сердце, и заплакала. Она плакала громко, навзрыд, давая выход всему напряжению, всем страхам, всей боли, что накопилась в ней за этот вечер. Но теперь это были очищающие слёзы. Слёзы облегчения, слёзы любви, слёзы благодарности за то, что этот кошмар кончился. Его руки, обнимающие её за плечи, были крепче любой брони. Его подбородок упёрся в её макушку, и она чувствовала, как он вдыхает запах её волос.

Она знала: он её. И она — его. И пусть завтра их ждёт новая битва, пусть совет снова будет требовать невыполнимого, пусть мир будет против них. Это всё неважно.

Потому что в этот самый момент они были непобедимы. И никто, ни один человек в этом мире, не сможет их разлучить.