Страница 163 из 220
Глава 99
Это было не решение. Это был инстинкт. Древний, животный инстинкт раненого зверя, который ищет нору, чтобы умереть в одиночестве. Она не прощалась, не искала предлога, не пыталась сохранить лицо. Она просто развернулась, нырнула в ближайший проём между двумя колоннами, миновала арку, увитую плющом, и почти бегом, путаясь в длинных, тяжёлых юбках, бросилась прочь от этого блеска и грохота. Её каблучки стучали по мраморным плитам, как частый, испуганный пульс загнанного зайца. Вперёд, вперёд, подальше, в тень, в спасительную тишину и холод.
Она скрылась за одной из огромных колонн в дальнем конце галереи. Эти колонны, поддерживающие сводчатый, теряющийся во тьме потолок, были толще вековых дубов. Холодный, серый мрамор с прожилками, отполированный временем и бесчисленными прикосновениями, излучал могильный холод. Здесь, в этом узком пространстве между колонной и стеной, было темно, тихо и прохладно. Никто не ходил сюда. Сюда не долетал назойливый смех гостей. Здесь можно было спрятаться. Здесь можно было раствориться. Здесь можно было не притворяться той весёлой, беззаботной девушкой, которой она не была.
Она прислонилась спиной к колонне. Холод мрамора мгновенно просочился сквозь тонкий шёлк платья и корсет, обжёг лопатки, но это даже было приятно. Это было отрезвляюще. Это было единственное реальное ощущение в мире, который только что раскололся на осколки. Она закрыла глаза. Ресницы задрожали, и она почувствовала, как под веками предательски щиплет и набухает горячая влага. Слёзы подступали, давили изнутри, требовали выхода, горькие, жгучие, солёные.
— Я не буду плакать, — прошептала она в темноту, и голос её был хриплым и чужим. — Я не буду. Я сильная. Я справлюсь.
Она уговаривала саму себя, как уговаривают испуганного ребёнка. Но получалось плохо. Потому что внутри неё уже не было никакой силы. Внутри была только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость от необходимости вечно доказывать, что она чего-то стоит. Что она — не просто самозванка. Что она имеет право находиться рядом с ним. И сейчас, наблюдая за ним и безупречной Ирмой, она поняла, что проиграла. Она устала бороться за место под солнцем, которое ей никогда не предназначалось.
Шаги она услышала не сразу. Сначала они были просто частью общего шума, далёким эхом, которое разбивалось о мраморные своды. Неразборчивый, ритмичный стук, который можно было принять за всё что угодно — за удары собственного сердца, за гул далёкого грома. Но потом шаги стали отчётливее. Они приближались. Тяжёлые. Быстрые. Решительные. Это не была поступь праздного гостя. Это была поступь охотника, идущего по следу. Каблуки сапог вбивались в мрамор с такой силой, что даже на расстоянии Элина чувствовала, как дрожит колонна, к которой она прислонилась. Сердце её упало куда-то в желудок, а потом взлетело вверх, к горлу, и забилось там, как пойманная птица. Она знала, кто это. Она не могла не знать. Она чувствовала его за версту. Она чувствовала его всегда — по изменению самого воздуха вокруг, по электрическим разрядам, которые начинали покалывать кожу.
— Элина. — Голос раздался за спиной, рассекая тишину и темноту, как удар хлыста.
Она вздрогнула всем телом, но не обернулась. Она стояла, вцепившись пальцами в складки юбки, и смотрела в темноту перед собой. Спина её напряглась, стала как натянутая струна. Она услышала, как он остановился. Почувствовала его присутствие — сгусток с трудом сдерживаемой, бурлящей энергии прямо за её плечом.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он. Это был не вопрос. Это было требование. Требование объяснений. Требование ответа. Голос был низким, грудным, но в нём звенел металл, который она так хорошо знала. Металл раздражения и готовности взорваться в любую секунду.
Она заставила себя дышать ровно. Ровно, чёрт возьми, дыши ровно. Она сделала крошечный, незаметный вдох, расправила плечи, насколько позволял корсет и дрожь в теле, и произнесла самым нейтральным, самым скучным тоном, на который была способна:
— Я устала. Мне нужно было отдохнуть.
Пауза. Всего на долю секунды, но в этой паузе можно было уместить целую вечность. Она слышала его дыхание, всё ещё немного учащённое — то ли от быстрой ходьбы, то ли от гнева. Молчание затянулось, стало вязким, удушливым, как патока. А потом он переспросил. И в его голосе, в его интонации появились такие нотки, от которых у неё кровь застыла в жилах. Смесь сарказма, ядовитого, как змеиный укус, и с трудом сдерживаемой ярости.
— Ты устала? — он почти выплюнул это слово, как будто оно было грязным ругательством. — Или ты сбежала?
Элина закусила губу. Он видел её насквозь. Как всегда. Видел её страх, её панику, её жалкое, позорное бегство. Но гордость, глупая, упрямая гордость, которая оставалась её единственным союзником и врагом в одном лице, не позволяла ей сдаться.
— Я не сбежала, — сказала она, и голос её, к её собственному удивлению, прозвучал ровно и холодно. Безжизненно.
— Тогда почему ты здесь, а не в зале? — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг неё сгустился. Она чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом кожи, терпкого мужского парфюма и едва уловимого металла — так всегда пахла его сталь, которую он носил под одеждой.
Следующий его вопрос разбил её.
— Почему ты дрожишь, прижимаясь к колонне, как загнанный в угол зверёк?