Страница 154 из 220
Дэмиан схватил её за плечи, заставляя посмотреть прямо в глаза. Его прикосновение было властным, но бережным. Он словно пытался вдавить в неё свои слова, заставить их проникнуть под кожу.
— Я был никем, Элина, — прорычал он ей в лицо. — Ты видишь сейчас корону и трон? Я был четвертым сыном. Болезненным, никому не нужным бастардом, которого держали во дворце из милости. Мои братья насмехались надо мной, мой отец не помнил моего имени. Я жрал объедки с королевского стола в своей каморке под крышей. Я стал королем не по праву рождения, а пройдя через грязь, кровь и предательство. Я знаю, что такое быть пустым местом. Но я выгрыз себе право существовать. И ты выгрызла. Посмотри, где ты сейчас. Ты стоишь в саду короля, потому что ты этого захотела.
Она смотрела на него, потрясенная его исповедью. Он никогда не говорил об этом. О его прошлом.
— Но теперь ты король, — тихо сказала она, и в её голосе звучала бесконечная усталость. — А я… А я всё ещё никто. Даже стоя рядом с тобой, я остаюсь никем в своих глазах.
— Ты — не никто! — прогремел он, и его голос разнесся по всему саду, спугнув птиц с ветвей. Он сжал её лицо в своих ладонях, заставляя видеть только его. — Ты — моя! Ты слышишь? Ты — моя женщина, моё сердце, бьющееся вне моей груди. Ты — моя жизнь. Ты дышишь — и я живу. Ты задерживаешь дыхание — и весь этот чертов мир рушится мне на голову. Ты — центр моей вселенной. Какое же ты никто? Ты — всё.
Элина больше не могла сдерживаться. Плотина, сдерживавшая целый океан боли, рухнула. Слезы хлынули потоком, заливая его руки. Это был плач очищения, громкий, сотрясающий всё её хрупкое тело. Всхлипы вырывались из груди, словно стоны раненого зверька.
— Я не знаю, как жить дальше, — выдохнула она сквозь рыдания, цепляясь за его камзол, как за последнюю соломинку. — Я не знаю, как быть той, кого любят. Меня никто никогда не любил, Дэмиан. Меня не учили этому. Я не знаю, как это — быть счастливой. Мне кажется, я разучилась или никогда не умела.
— Ты уже есть, — его голос сорвался на хрип. Он сам был на грани слез от жалости и бессильной ярости за неё. — Ты уже есть та, кого любят. И ты не просто любима. Ты — моё наваждение. Моя единственная, истинная любовь.
Он притянул её к себе, прижал к груди так крепко, словно хотел впечатать в свою душу, чтобы никто и никогда больше не смог её обидеть. Её лицо уткнулось в изгиб его шеи, и горячие слезы жгли ему кожу, но эта боль была сладкой. Она плакала, а он держал её, став несокрушимой стеной, бастионом, о который разбивались все её страхи. Они стояли в этом саду, в самом центре умирающего дня, и мир действительно перестал вращаться. Вся империя, все войны, все интриги — всё это перестало существовать. Было только их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон, и этот святой момент принятия.
— Я не оставлю тебя, — прошептал он в её макушку. Его голос был подобен клятве, высеченной на камне. — Клянусь тебе жизнью. Даже если ты сама захочешь уйти, я не отпущу. Я найду тебя где угодно.
— Я знаю, — её голос, всё еще прерывистый от всхлипов, звучал уже тверже. Она впервые за долгое время верила. Верила не в него, а в себя, стоящую рядом с ним.
Она мягко отстранилась ровно настолько, чтобы поднять на него свои заплаканные, но сияющие неземным светом глаза. В них больше не было обреченности. В них разгоралась решимость, холодная и твердая, как алмаз.
— Ты знаешь, — сказала она медленно, словно пробуя свою новую силу на вкус, — я ведь сама украла свою жизнь. В тот самый миг, когда вышла из дома. Когда решила, что пусть меня и называют пустым местом, я не позволю тебе умереть. Я сделала это сама. Не моя мать. Я.
Его лицо озарила улыбка. Широкая, гордая, полная обожания. Он смотрел на неё и видел не сломленную жертву, а воина, только что выигравшего самую главную битву.
— Ты украла свою жизнь, словно драгоценный камень из-под носа у дракона. И ты сделала её прекрасной. Своими руками.
Она улыбнулась в ответ. И эта улыбка, сквозь последние слезы, была прекраснее самого яркого рассвета.
— Нет, — мягко поправила она, кладя свою ладонь на его грудь, туда, где бешено колотилось сердце. — Это ты сделал её прекрасной. Ты и твоя проклятая, невероятная вера в меня. Даже когда я сама в себя не верила.
Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Но она не отстранялась. Она потянулась к нему, как цветок тянется к солнцу. Его губы коснулись её лба — в этом поцелуе было больше интимности и обещания, чем в любом другом. Это был поцелуй благословения.
— Я всегда буду верить в тебя, — сказал он, прислоняясь своим лбом к её. — Даже когда этот мир рухнет, а звезды погаснут, помни: моя вера в тебя останется. Всегда. Слышишь? Всегда.
И где-то в старой, пыльной комнате, в разбитом сундуке, пожелтевшие письма, полные ненависти, навсегда утратили свою силу, став просто мусором. Потому что в этот момент Элина наконец поверила не им, а себе.