Страница 153 из 220
Глава 92
«Я долго думала и приняла решение. Ты не поедешь в Академию. Место, что предназначалось тебе, займет твоя сестра Лиана. У неё истинный талант, который ты не сможешь развить, даже если потратишь тысячу лет. Не спорь. Прими свою судьбу с достоинством, которого у тебя нет.»
Это удар ниже пояса. Элина рассказывала, как мечтала об Академии. Как годами готовилась. А её мать, её собственная мать, одним росчерком пера перечеркнула всё, отдав её мечту другой дочери. Дэмиан сжал письмо так, что бумага жалобно захрустела. Его дыхание стало тяжелым и шумным. Следующее письмо он открыл с чувством, похожим на мазохистское желание узнать, насколько глубоко его любимую женщину втаптывали в грязь с самого детства.
«Ты — обуза. Ты — ошибка, которую я совершила, сохранив тебе жизнь. Если бы я знала, что ты вырастешь такой никчемной, такой пустой, я бы никогда не позволила тебе сделать первый вздох. Ты не нужна здесь. Ты не нужна нигде. Ты — пустое место.»
Мир перед глазами Дэмиана залило алым. Не просто гнев — нет, это было бешенство, древнее, первобытное, требовавшее крови. Каждое слово, написанное этими аристократическими чернилами, было словно удар ножом. Нет, хуже. Нож убивает быстро. А эти письма убивали Элину медленно, год за годом, отравляя её веру в себя, вытравливая из неё свет. Он читал и чувствовал, как эти слова режут уже его. Четырнадцать лет. Ребенку, которому мать пишет, что лучше бы его не рождалось.
— Как она могла? — прошептал он в пустоту. Этот шепот был страшнее любого крика. В нём звучала вся боль, которую он испытал за неё. Боль, помноженная на королевскую власть, способную стереть в порошок любого обидчика. — Как она могла делать это с тобой?
Он сгреб все письма в кулак, сминая их в бесформенный комок. Бумага, хранившая столько боли, жалобно хрустела в его побелевших от напряжения пальцах. Он хотел сжечь их. Развеять пепел по ветру. Но он знал, что пепел этих слов давно уже въелся в душу Элины. И сейчас он понял её. Понял до донышка. Её бесконечную, всепоглощающую грусть. Её робость, граничащую с самоуничижением. Её неверие в то, что кто-то может её полюбить. Не предательство возлюбленного, не козни врагов сломали её, а холодная, расчетливая жестокость матери.
Ноги сами принесли его в сад. Он знал, что найдет её там. Она стояла у Старого Дуба — их дуба, свидетеля их первых, неуверенных признаний. Закат истекал кровью за её спиной, окрашивая мир в оранжевые и багровые тона. Ветер играл подолом её простого платья и распущенными волосами, превращая их в струящееся жидкое золото. Она была прекрасна. Болезненно, невыносимо прекрасна в своей хрупкости. Её плечи были напряжены, а взгляд устремлен куда-то за горизонт, словно она уже прощалась с этим миром.
Она услышала его шаги. Либо просто почувствовала его присутствие той незримой нитью, что всегда была натянута между ними.
— Ты нашел письма, — сказала она, не оборачиваясь. Это был не вопрос, а констатация факта, произнесенная голосом, лишенным всяких эмоций. Голосом человека, у которого больше не осталось сил притворяться.
Он подошел ближе, хруст гравия под сапогами звучал оглушительно громко в звенящей тишине.
— Да, — его собственный голос был хриплым. — Я нашел их.
Она медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление воздуха, повернулась к нему.
И Дэмиан замер, парализованный тем, что увидел. В её глазах больше не было ни слез, ни гнева. Там была только бесконечная, космическая боль. Боль длиною в целую жизнь. Она больше не прятала её. Она сняла все доспехи и стояла перед ним обнаженная, распятая своей собственной правдой.
— Теперь ты знаешь, — её губы тронула горькая усмешка. — Ты знаешь правду. Ты наконец-то видишь, какая я на самом деле. Какая у меня «семья». И ты понимаешь, что я — дефект. Бракованная партия, от которой родная мать предпочла избавиться, просто стерев меня из своей жизни, как ошибку в черновике.
— Твоя мать… — начал он, чувствуя, как гнев снова поднимается из глубин его существа, требуя назвать имя врага, но она резко перебила его. Её голос, обычно тихий, словно дуновение ветра, вдруг зазвенел сталью, наполненный многолетней невыплаканной обидой.
— Она не просто была жестока, Дэмиан! — она вскинула голову, и в её глазах на миг полыхнул тот самый огонь, который он так в ней любил. — Она украла у меня жизнь. Не просто какие-то моменты или радости. Она украла моё будущее. Моё призвание. Она методично, год за годом, разрушала меня. Она выжгла мою душу дотла! Она сделала меня никем. Пустым местом, которое даже не имеет права голоса.
Он сократил расстояние между ними в два шага. Его руки взметнулись и сжали её ледяные, тонкие пальцы. Он хотел передать ей весь свой жар, всю свою ярость против тех, кто причинил ей боль.
— Замолчи, — сказал он, но в его тоне не было грубости. Это была мольба. — Посмотри на меня. Она не сделала тебя никем. Ты слышишь? Она — всего лишь палач, который пытал тебя. Но ты сама стала собой. Ты, а не она. Ты сильная. Ты смелая. Ты дерзкая, когда захочешь. Ты — самая удивительная, невероятная, сводящая с ума женщина, которую я когда-либо встречал во всех проклятых мирах.
Она посмотрела на него снизу вверх. Закатное солнце играло в её наполнившихся слезами глазах, превращая их в расплавленное золото. Это были слезы, которые не могли пролиться годами, потому что где-то в глубине души она все еще слышала голос матери: «Не смей плакать, ты этого не заслужила».
— Нет, — прошептала она, качая головой. Слеза все-таки скатилась по щеке, оставляя влажный след.
— Ты ошибаешься. Я не сильная. Я просто отчаявшаяся. Отчаяние — вот что заставило меня сесть в ту карету и приехать сюда. Не смелость.
Он поднес её руки к своим губам, согревая дыханием.
— Отчаяние и есть высшая форма смелости, моя глупая, глупая девочка, — прошептал он прямо в её ладони. — Смелость — это когда тебе страшно до чертиков, когда ты разбита, но ты всё равно делаешь шаг вперед. Отчаяние — это топливо для невозможного.
Она вырвала руки, не отталкивая его, а скорее пытаясь отстраниться от правды, которую он ей предлагал.
— Ты не понимаешь! — в её голосе прорвалось отчаяние. — Ты — король. Ты родился для этого. Твое одиночество — это величие. А мое… мое — это участь. Что значит быть тенью в углу, которую никто не замечает? Годами сидеть за столом, где тебе не наливают чай, потому что забыли о твоем существовании? Я привыкла быть невидимкой. Ты не можешь этого понять.