Целитель для Его Величества

Глава 90

— Но меня… — голос ее сорвался на хрип. — Меня считали слабой. Бракованной. Моя сестра лечила переломы за минуту, а я… я не могла заставить порез закрыться без того, чтобы не… я не понимала, что делаю!

— Академия учит только одному, — жестко отрезал Орландо, и в его голосе зазвенел металл. — Как использовать магию, чтобы заставить. Подчинить. Сломать волю материи. Это магия насилия. А твой дар — это не насилие. Это — согласие. Диалог. Любовь. Ты не заставляла тело исцеляться. Ты просила его, ты любила его даже в его уродстве и боли, и оно слушалось тебя, потому что чувствовало эту божественную, безусловную любовь. Ты не «бесполезная», дитя. Ты опасна. Твой дар — это не скальпель хирурга. Это голос Творца, обращенный к своему творению. Ты способна не просто закрыть рану. Ты способна вернуть конечность, изувеченную магией Хаоса. Ты способна воззвать к жизни в теле, из которого она, по всем правилам, ушла. Ты можешь отозвать душу с порога Смерти, если успеешь вовремя прошептать ей нужные слова. И поэтому твоя сестра, со всем ее блеском — лишь искусный штукатур, замазывающий трещины, в то время как ты — архитектор, способный перестроить само здание.

Элина задыхалась. Слезы, горячие и беззвучные, потекли по ее бледным щекам. Она не вытирала их. Это были слезы катарсиса, слезы освобождения от многолетнего гнета собственной «неполноценности». Правда обожгла ее, но в этом ожоге была странная, исцеляющая сладость.

— Это правда? — прошептала она, глядя на старика с мольбой и ужасом. — Все это — правда?

— Истинная правда, — кивнул он. — Но за такую силу всегда нужно платить. Ты уже знаешь цену, не так ли? Я вижу это по твоей ауре. Она рваная, как старое кружево. Ты уже отдала больше, чем следует.

Элина судорожно вздохнула. Момент эйфории прошел, сменившись ледяным, сковывающим ужасом реальности.

— Я знаю, — выдохнула она, и голос ее был полон такой боли, что даже Орландо на мгновение замер.

— Когда я лечу… когда я возвращаю, как вы сказали… я теряю. Я теряю не силы. Я теряю себя. Воспоминания. Они просто исчезают. Сначала я забыла дорогу из школы домой. Это была мелочь. Потом — лицо моей первой учительницы. Потом — вкус яблочного пирога, который пекла моя бабушка. Я помню, что любила его, но вкуса больше нет! А недавно… недавно я попыталась вспомнить, как моя мать произносила мое имя, и поняла, что не слышу его. Тишина. Только тишина на том месте, где был звук ее голоса. Это как… как будто меня стирают. По кусочкам. И однажды я могу забыть, кто я. Я могу забыть его. Дэмиана. Или просто исчезнуть, превратиться в пустой сосуд для этой проклятой силы!

Ее слова повисли в воздухе, пропитанные ужасом и безысходностью. Мастер Орландо молчал. Его лицо было непроницаемым, но его пальцы сильнее сжали пучок травы на столе. Он понимал. Он знал эту боль.

— Это плата, — сказал он наконец. — Древняя магия не питается эфиром. Она питается сутью заклинателя. Его жизненным опытом. Его памятью — единственной валютой, которая имеет ценность в масштабах вечности. Ты отдаешь то, что делает тебя тобой, чтобы восстановить то, что делает другим — ими. Это жестокий, но справедливый обмен. Но послушай меня, девочка. Это не приговор. Плату можно минимизировать. Можно научиться контролировать поток, а не быть сметенной им.

Элина вскинула голову. В ее заплаканных глазах загорелся огонек отчаянной, безумной надежды.

— Как? — выдохнула она, подавшись вперед всем телом. — Как мне остановить это? Научите меня! Я сделаю все, что угодно!

Орландо усмехнулся, и в этой усмешке было больше тепла, чем снисхождения.

— Всё, что угодно? Смелое заявление. Первое, чему ты должна научиться, — это не использовать дар бездумно. Ты должна закрыть этот огненный кран, который хлещет из тебя каждый раз. Ты лечишь инстинктами, а это все равно что тушить свечу ураганом. Ты должна научиться шептать, а не кричать. Второе. Ты должна наполнять сосуд новыми воспоминаниями. Жить жадно, впитывать мир каждой клеточкой. Новый опыт, новые запахи, вкусы, прикосновения — это твоя броня, это та вода, которую ты будешь заливать в колодец, из которого дар черпает свою силу. Если ты будешь черпать только из прошлого, оно иссякнет. Если ты будешь постоянно наполнять будущее — ты станешь неисчерпаемой.

— Но я не умею, — ее голос дрожал. — Я не знаю, как это — «шептать». Я не знаю, как контролировать этот поток, он просто вырывается, когда я вижу боль!

— Значит, я научу тебя, — просто сказал он. — Я научу тебя слушать тело, не прикасаясь к нему. Я научу тебя говорить с клетками на их языке. Я научу тебя ставить ментальный блок и открывать «кран» только на ту мощность, которая нужна, а не на всю. Но я должен предупредить тебя, Элина. Это будет тяжело. Больно. Тебе придется смотреть в лицо своей тьме и заново выстраивать свой разум. Ты готова к этому?

Элина посмотрела на него. В этот момент она перестала быть испуганной девочкой. Она расправила плечи, и в ее мокрых от слез глазах застыла не просьба, а несокрушимая, стальная воля. Воля воина, идущего в свой последний, решающий бой.

— Я готова, Мастер, — сказала она. И эти слова, тяжелые, как клятва на крови, прозвучали в тишине лаборатории, как колокольный звон. — Учите меня.

И Мастер Орландо начал учить. Это не было похоже на лекции в Академии. Это была жестокая, изнурительная муштра ума и духа. Каждый день, когда дворец еще спал, Элина спускалась в его подземелье. Сначала он учил ее медитации — пустой, как учил ее дышать. Дышать болью мира, пропуская ее через себя, не присваивая. Потом они перешли к травам и кристаллам — не как к костылям, заменяющим силу, а как к якорям, помогающим сознанию фокусироваться. Орландо давал ей в руки умирающий цветок и заставлял вернуть его к жизни, не потеряв ни крупицы памяти. Первые десять попыток Элина провалила. Она забыла цвет неба. Она забыла имя своего первого питомца. Один раз она забыла на целых полчаса, что она замужем. Орландо был безжалостен. Он не давал ей поблажек, он кричал на нее, стучал посохом по каменному полу, требуя «сузить поток, черт тебя дери, сузить до игольного ушка!».

И однажды у нее получилось. Цветок в ее ладонях налился соком, расправил пожухлые лепестки, и на его стебле проклюнулся новый, свежий лист. И при этом Элина помнила все. Она помнила вкус утреннего чая, помнила холодок каменного пола под босыми ногами, помнила снисходительную усмешку Орландо. Это была победа. Маленькая, но оглушительная. Она училась контролировать. Она училась сохранять. Она училась быть хозяйкой дара, а не его рабыней.