Целитель для Его Величества

Глава 84

Она умирала.

Нет, это слово было слишком простым, слишком обыденным, слишком стерильным для того, что происходило в этот самый миг в тронном зале, превратившемся в ледяную усыпальницу. Оно не передавало той чудовищной, космической несправедливости, которая разворачивалась у него на глазах. Она не просто «умирала» — она угасала, таяла, словно утренний иней под лучами безжалостного солнца. Она истекала самой жизнью, и каждая уходящая секунда выпивала цвет из её губ, тепло из её пальцев, свет из самой её души. И он, Дэмиан, Король, повелитель земель и судеб, властелин, перед которым преклоняли колени армии, стоял на коленях перед единственным врагом, которого не мог ни победить, ни подкупить, ни запугать — перед смертью.

Дэмиан знал это с той первобытной, животной уверенностью, что просыпается в человеке лишь на краю бездны. Он чувствовал это не разумом — разум отказывался принимать чудовищную реальность, кричал, что это бред, сцена из ночного кошмара. Он чувствовал это каждым обнажённым нервом, каждой клеткой своего тела, которая вибрировала в унисон с её затухающим пульсом. Это знание впилось в него ледяными когтями, скрутило внутренности в тугой, кровоточащий узел и не отпускало. Он держал её на руках, баюкая, как величайшую драгоценность, и с ужасом осознавал, что эта драгоценность рассыпается в прах прямо в его объятиях. Она была такая хрупкая — нет, не просто хрупкая. Она казалась сотканной из лунного света и паутины, из тех эфемерных материй, что не выдерживают грубого прикосновения реальности. Такая бледная, что её кожа казалась тончайшим фарфором, подсвеченным изнутри уходящим светом. Такая холодная, что его собственные руки, всегда излучавшие жар власти и жизни, казались раскалёнными головнями на её ледяном теле.

Её дыхание, обычно такое лёгкое, как дуновение летнего ветерка, теперь превратилось в издевательство над самим понятием жизни. Оно становилось всё тише, всё реже, всё незаметнее, превращаясь в мучительную пытку ожидания. Промежуток между слабым подъёмом её груди и следующим становился пропастью, в которую падало его сердце. Раз. Он ждал, затаив дыхание, отсчитывая удары своего собственного бешено колотящегося сердца. Два. Тишина в зале звенела натянутой струной, готовая лопнуть в любой момент. Три. Неужели это всё? Неужели этот судорожный, едва заметный вздох был последним? Её веки были опущены, и длинные, пушистые ресницы, которые он так любил целовать по утрам, отбрасывали глубокие, скорбные тени на впалые щёки. Её губы, ещё час назад спорившие с ним с яростным, непокорным огнём, потеряли весь цвет, стали почти прозрачными, словно лепестки розы, выбеленные безжалостным морозом.

Она умирала. Умирала у него на руках, а он, всемогущий Король, не мог сделать ровным счётом ничего. Эта мысль, словно раскалённая спица, пронзила его мозг. Все его титулы, вся его армия, всё золото казны — всё это было жалкой пылью, бесполезным мусором, который не мог купить ни единого лишнего вздоха для неё. Осознание собственного абсолютного, вселенского бессилия раздавило его, превратив короля в простого, смертельно напуганного мужчину.

— Элина… — выдохнул он, и его голос, которым он привык отдавать приказы, не терпящие возражений, предательски дрогнул, дав трещину. Это был не голос короля — это был хрип раненого зверя, загнанного в угол. — Элина, любовь моя, ты слышишь меня? Вернись ко мне.

Ответом ему была гробовая тишина. Её грудь, облачённая в разорванное, пропитанное кровью платье, почти не поднималась. Эта тишина была страшнее любого крика, страшнее грохота битвы. В этой тишине он услышал, как рушится его мир.

— Не смей, — прошептал он, и в этом шёпоте зазвенел металл отчаяния. Он прижал её к себе с такой силой, словно пытаясь вдавить обратно в её тело ускользающую жизнь, передать ей жар своего сердца, заставить её сердце биться в унисон с его. — Не смей оставлять меня, слышишь? Это приказ! Я не отпускаю тебя. Ты не можешь так поступить со мной.

Он чувствовал, как её тело, которое ещё недавно прижималось к нему в порыве страсти, становится всё холоднее. Как неумолимая смерть высасывает из неё жизнь, каплю за драгоценной каплей. Это было похоже на то, как если бы он пытался удержать воду в ладонях — как бы сильно он ни сжимал пальцы, она всё равно утекала, оставляя лишь ледяную пустоту. И с каждой ушедшей каплей в его душе разрасталась чёрная дыра, готовая поглотить его целиком. Он знал, что если она уйдёт, он последует за ней. Не физически — нет, он будет обречён влачить жалкое существование, но его душа, его суть умрут в этот самый момент.

— Ты слышишь меня, Элина? — повторил он, и его голос сорвался на крик, эхом отразившись от равнодушных мраморных стен. — Я не отпущу тебя в эту чертову бездну! Ты не имеешь права! Ты не можешь просто так уйти, сбежать от меня, от нас! Ты же обещала мне вечность, помнишь?

Её молчание было невыносимо. Оно оглушало, давило на барабанные перепонки, сводило с ума. И только её дыхание — такое редкое, что он уже начал молиться каждому богу, о котором когда-либо слышал, — было единственной ниточкой, связывающей его с реальностью. Но даже эта ниточка истончалась на глазах.

И тогда из самой глубины его израненной души, из того места, где ещё теплилась надежда, вырвались слова, которые он так долго запирал в своём сердце. Слова, которые он не имел права говорить король своей подданной, но которые были единственной правдой в этом мире лжи и интриг.

— Я люблю тебя, — сказал он, и голос его окончательно сорвался, превратившись в отчаянный, молитвенный шёпот. Он больше не контролировал себя. Маска величия и власти разлетелась на тысячи осколков, обнажив его настоящее лицо — лицо человека, который безумно, до дрожи, до умопомрачения боится потерять самое дорогое. — Я люблю тебя, слышишь, родная моя, душа моя? Ты не можешь уйти, зная это. Это будет слишком жестоко даже для тебя. Ты не можешь оставить меня одного в этом проклятом мире, который без тебя лишён всякого смысла.

Слова лились из него нескончаемым потоком, перемежаясь со слезами, которых он даже не стеснялся. Он прижимался губами к её холодному лбу, к безжизненным векам, к окровавленным пальцам, шепча признания, проклятия и мольбы. Он рассказывал ей об их будущем, которое он так чётко себе представлял: о свадьбе в летнем дворце, увитом розами, о детях с её глазами и его упрямством, о долгих ночах, полных тихих разговоров и смеха. Он рисовал ей картины этого будущего в надежде, что её душа зацепится за них и не захочет уходить.

И случилось чудо.