Страница 135 из 220
Это был танец языков, отчаянный и влажный. Это была битва за господство, где оба проигрывали добровольно, сдаваясь в плен. Она чувствовала его вкус: солоноватый, терпкий, вкус мужской силы и едва уловимой горечи, напоминающей о проклятом яде, который убивал его тело там, в реальном мире. В этом поцелуе была паника. Долгий, страстный, отчаянный поцелуй, который нес в себе весь ужас возможной потери. Они целовались так, будто это был их последний глоток воздуха перед тем, как мир рухнет в бездну. Как будто рушились небеса, как будто земля разверзалась под ногами, и единственным спасением было это тепло губ, этот общий ритм сердец, это дыхание, которое смешалось в одно на двоих.
Когда он, наконец, отстранился, это было похоже на ампутацию. Она застонала от потери, всё ещё не открывая глаз, боясь, что видение исчезнет.
— Посмотри на меня, — приказал он хриплым, сдавленным голосом. Она подчинилась. Его глаза были бездонными колодцами, в которых плескалась боль. — Я люблю тебя, Элина. Это безумие. Это болезнь. Я люблю тебя так сильно, что мне больно дышать. Каждый вздох без тебя — это осколок стекла в лёгких. Каждая секунда вдали от тебя — это пытка на дыбе.
— Я тоже люблю тебя, Дэмиан, — ответила она, и слёзы, горячие и крупные, покатились по её призрачным щекам. — Я не знала, что можно так сильно любить. Это сжигает меня заживо. Это моё проклятие и моё благословение.
Он улыбнулся. Это была та самая улыбка, редкая, как солнечный луч в грозу, — немного кривая, мальчишеская, обезоруживающая. В ней было столько тепла и тоски, что у неё разбилось сердце.
И именно в этот момент совершенства сон начал предавать её.
Он начал таять, как мираж в пустыне, как утренний туман под натиском безжалостного солнца. Сады Эдема на её глазах превращались в прах. Листья срывались с ветвей и, не долетая до земли, исчезали. Небо, ещё секунду назад пылавшее торжественным золотом, стремительно темнело, затягиваясь траурным крепом. Фигура Дэмиана, такая реальная, такая желанная, начала терять плотность. Контуры его тела размывались, становясь водянистыми, призрачными. Он утекал сквозь пальцы, словно песок в песочных часах.
— Нет! — закричала она, и этот крик был полон животного ужаса. Она вцепилась в его рубашку, но пальцы прошли сквозь ткань, словно та была соткана из дыма. — Не уходи, умоляю! Не оставляй меня здесь одну! Я не выживу без тебя, слышишь⁈
— Я всегда буду с тобой, — его голос доносился словно из глубокого колодца, эхом отдаваясь в пустоте. — Даже во тьме. Даже в смерти. Всегда. Это обещание, которое я не нарушу, моя Элина. Просыпайся. Просыпайся и борись.
Реальность ударила её, словно пощёчина.
Элина распахнула глаза, судорожно втягивая воздух. Лёгкие обожгло, как будто она действительно тонула. Она лежала, уткнувшись мокрым лицом в раскрытую книгу. Чернила на странице расплылись от её слёз, слова стали неразборчивыми, превратившись в траурные кляксы. За окном стояла глубокая, кладбищенская ночь. Безлунная, беззвездная, словно небеса скорбели вместе с ней. Единственная свеча на столе почти догорела, фитиль плавал в лужице горячего воска, отбрасывая на стены пляшущие, гротескные тени, похожие на костлявые пальцы самой Смерти.
Она выпрямилась с трудом, тело затекло и ныло. Поднеся руку к лицу, она нащупала мокрые дорожки. Слёзы. Солёные, жгучие, как расплавленное олово. Она плакала во сне. Плакала, потому что пережила мгновения абсолютного, немыслимого счастья, украденного у реальности. Потому что он целовал её так, как не целовал никогда наяву — со всей страстью загнанного в угол зверя. Потому что он сказал, что любит её, не сдерживаясь, не думая о долге и опасности.
И потому что это был всего лишь сон.
Мираж, посланный её измученным разумом в качестве благословения и величайшей пытки.
Элина зажмурилась, изо всех сил цепляясь за остатки видения. Она пыталась удержать на губах вкус его губ, на талии — фантомное давление его стальной хватки, на коже — электричество его дыхания. Но ощущения ускользали. Они таяли, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя лишь пустоту такой чудовищной глубины, что хотелось выть.
— Нет, — прошептала она пересохшими губами в пустоту равнодушной комнаты. — Нет, нет, нет… Вернись…
С этим словом она вскочила, опрокинув стул. Он с грохотом упал на пол, но она даже не вздрогнула. Подбежав к окну, она прижалась пылающим лбом к холодному стеклу. Внизу, в тёмном саду, бесновался ветер. Он раскачивал голые ветви деревьев, выл в печных трубах, словно голодный зверь. Где-то на заднем дворе, в конуре, тоскливо и надрывно выла собака. Всё вокруг было тихо, спокойно, погружено в привычный ночной ритм.
Но внутри Элины разверзся ад.
Крик стоял у неё в горле, рёв раненого, загнанного в угол зверя. Она любила его. Осознание обрушилось на неё не тёплой волной, а цунами, сметающим все внутренние барьеры. Она любила его так сильно, что это было больно. Физически больно. Каждая клеточка тела ныла и требовала его присутствия, как лёгкие требуют кислорода. Она не могла дышать. Она задыхалась в этой огромной, холодной башне, зная, что в сотне шагов от неё, в своей спальне, он умирает. Так сильно, что готова была сама лечь в могилу вместо него. Так сильно, что если ад реален, она без колебаний отправится туда, чтобы выторговать ему жизнь.
Она поняла это не вчера. Не тогда, когда он, рискуя всем, встал перед советом, объявив её своей избранницей. Не тогда, когда он целомудренно поцеловал её в лоб, сдерживая зверя внутри себя.
Она поняла это сейчас.
Когда он, её скала, её непобедимый воин, был слаб. Когда он был отравлен, бледен как полотно, и его сердце билось всё медленнее в нескольких комнатах отсюда. Когда она могла потерять его в любую минуту, навсегда, безвозвратно, кануть в чёрную вечность разлуки.
— Я люблю тебя, Дэмиан, — произнесла она в пустоту, и голос её звенел сталью. Она больше не плакала. Слёзы высохли, уступив место холодной, расчётливой решимости. — Слышишь меня? Ты не умрёшь. Я не позволю тебе.
Именно в этот миг кристальной ясности она поняла, что должна сделать.
Это не было выбором. Выбор подразумевает наличие вариантов. А вариантов не было. Есть только он, его жизнь и её долг.
Она должна спасти его. Любой ценой. Даже если эта цена — она сама.