Целитель для Его Величества

Глава 81

Элина не помнила, как именно сознание выскользнуло из цепких лап реальности. Это не было мягким погружением в дрему, нет — это было падение. Стремительное, удушающее, в бездонный колодец, где не было ни звуков, ни времени, ни самой жизни. Она сидела за столом, заваленным фолиантами, чьи страницы пахли плесенью, временем и отчаянием. Усталость — не та, что лечится сном, а та, что разъедает душу, словно кислота, — навалилась на плечи свинцовой плитой. Голова, ставшая неподъемной, рухнула на раскрытую книгу. Щека коснулась шершавого пергамента, ресницы дрогнули в последний раз, и мир вокруг с гулким стуком захлопнулся. Она провалилась в темноту — глубокую, тяжёлую, первобытную, похожую на ту самую смерть, с которой она так отчаянно боролась, пытаясь вырвать из её костлявых рук своего герцога.

Но на самом дне этой чернильной, бескрайней пустоты, вопреки всем законам мироздания, горел свет.

Она открыла глаза — хотя во сне у неё не было век — и увидела сад. Это был не просто сон, это было наваждение, вытканное из памяти и невыносимой тоски. Тот самый сад, который стал свидетелем их молчаливых клятв, где они стояли у старого дуба-исполина, пока мир за стенами поместья трещал по швам. Заходящее солнце яростно истекало кровью, окрашивая небосвод в немыслимые оттенки багрянца и червоного золота. Этот свет был густым, почти осязаемым, как разлитое вино. Кроны деревьев шелестели, переговариваясь на своём древнем, нечеловеческом языке, и ветер нёс с собой ароматы диких цветов, влажной после дождя земли и чего-то терпкого, пряного — запах его кожи.

Она стояла босиком на холодной траве, совсем одна, но одиночество это было наполнено предвкушением. Она знала, каждой клеточкой своего призрачного тела знала, что он придёт. Это было неизбежно, как прилив, как гравитация, как сама судьба, связавшая их души в тугой узел.

И он пришёл.

Дорожка, усыпанная белым гравием, изогнулась полумесяцем, и из-за живой изгороди, усыпанной алыми розами, появился он. Дэмиан. Высокий, широкоплечий, он двигался с той хищной грацией, которая всегда заставляла её сердце сбиваться с ритма. На нём была простая белая рубашка, небрежно расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и сильную шею. Ветер играл его тёмными волосами, и в этом неверном закатном свете они казались расплавленным серебром. Но главное — глаза. Они горели тем самым внутренним, тёплым огнём, медовым и обжигающим, который она видела только тогда, когда они оставались наедине, когда спадали все маски, а титулы и долг превращались в пыль. Это был огонь не власти, а любви — свирепой, первозданной, пугающей своей глубиной.

Он приближался, и каждый его шаг отдавался эхом в её груди. Мир вокруг замер, даже листья перестали шептать, прислушиваясь к этому моменту.

— Элина, — его голос прозвучал не снаружи, а, казалось, прямо в её голове. Он обволакивал бархатом и грубой силой, в нём слышалось обещание и мольба. В этом единственном слове было всё: его тоска, его жажда, его обречённость.

— Дэмиан, — выдохнула она, и звук собственного голоса показался ей чужим, слишком слабым, чтобы вместить в себя ту бурю, что поднималась внутри. Сердце, даже во сне, забилось где-то в горле, пульсируя и мешая дышать.

Он остановился в шаге от неё. Так близко, что она почувствовала жар, исходящий от его тела, пьянящую смесь сандала и мускуса. Она слышала, как бьётся его сердце — или это ей только казалось? Ровный, мощный, гипнотический ритм, который синхронизировался с её собственным, сбивчивым и испуганным. Границы между ними начали стираться.

— Я так долго искал тебя, — произнёс он, и в этих словах была тяжесть веков. Он искал её не только в лабиринтах бреда и яда, но и в прошлых жизнях, в иных мирах, где они так же бесконечно находили и теряли друг друга.

— Я здесь, — её голос дрожал от напряжения. — Я всегда здесь. Даже когда меня нет рядом, моя душа прикована к тебе невидимой цепью.

Он медленно, словно боясь спугнуть видение, протянул руку. Его пальцы — длинные, с выступающими костяшками, пальцы воина и правителя — коснулись её лица. Это прикосновение было острее ножа. Оно было тёплым, живым, почти невесомым, но пронзило её насквозь электрическим разрядом. Он провёл подушечками пальцев по её скуле, очертил линию челюсти, и когда его большой палец коснулся её нижней губы, чуть оттягивая её вниз, Элина перестала дышать.

— Ты — моя, — сказал он тоном, не терпящим возражений. Это был не вопрос и не просьба. Это была констатация закона вселенной. — Ты всегда была моей. Задолго до того, как появились эти сады, эти книги и эта боль. Ты была создана из моего ребра, а я — из твоего пламени.

— Я знаю, — прошептала она, и в этом «знаю» была бездна покорности не слабой женщины, но сильной, признающей власть только одного человека на земле. — Я знала это в тот самый миг, когда впервые увидела тебя.

Он наклонился. Движение было медленным, гипнотическим, но в нём чувствовалась неумолимость рока. Его дыхание обожгло её кожу за секунду до того, как их губы встретились.

Поцелуй обрушился на неё, как лавина.

Сначала он был нежным. Почти девически невинным. Его сухие, горячие губы коснулись её губ с той осторожностью, с какой касаются лепестков священного цветка, чтобы не стряхнуть росу. Это было похоже на первое прикосновение снежинки к разгорячённой коже — невесомое, тающее, дарующее покой.

Но этот покой был затишьем перед бурей.

Потому что внутри неё всё взорвалось ослепительной сверхновой. Плотина рухнула. Эмоции, подавляемые днями, страхом, долгом, хлынули наружу кипящей лавой. Она перестала быть целительницей, мудрой женщиной, воином — она стала просто женщиной, оголённым нервом, жаждущим своего мужчину.

Его руки сомкнулись вокруг её талии, и это было движение собственника. Он притянул её к себе резко, властно, так, что воздух выбило из лёгких, и она впечаталась в его каменную грудь. Её пальцы, словно сами по себе, взметнулись вверх и зарылись в его густых волосах на затылке, сжимая их, притягивая его голову ещё ближе, требуя большего. Нежность сменилась жадностью. Они целовались так, словно пытались вдохнуть друг друга, выпить до дна, оставить частицу себя внутри, чтобы не захлебнуться в одиночестве.