Страница 124 из 220
Она сделала шаг, и гвардейцы тут же сжали древки алебард. Но Лиана не смотрела на них. Она повернулась к Элине.
Их взгляды встретились.
Элину словно пронзило электрическим разрядом. В этих зеленых глазах не было ненависти. Ненависть — это горячая, жгучая эмоция. Там было нечто гораздо более страшное — предвкушение. Хищный, раздевающий взгляд, который проникал под кожу, пересчитывая кости и взвешивая душу.
Лиана двинулась к ней. Это было так неожиданно, что Дэмиан дернулся, а начальник стражи выхватил меч на пару дюймов из ножен. Но Лиана шла медленно, плавно, как змея по песку, и её руки были опущены. Она остановилась в шаге от Элины — так близко, что до неё донесся запах вербены и старого пергамента, исходивший от волос изгнанницы. Так близко, чтобы только Элина могла слышать её шепот, острый, как нож, спрятанный в складках платья.
— Он выбрал тебя. Сегодня, — выдохнула Лиана, и её дыхание обожгло ухо Элины жаром, контрастирующим с ледяным ветром. Слова звучали почти интимно, словно признание в любви. — Ты рада? Ты чувствуешь вкус победы на губах? Наслаждайся. Этот вкус, дорогая моя сестрица, быстро выветривается.
Элина стояла, окаменев. Мышцы спины свело судорогой, позвоночник превратился в ледяной столб.
— Что ты имеешь в виду? — её голос был едва слышен, сух, как осенний лист.
— Ты правда думаешь, что я уеду просто так? — Лиана тихо рассмеялась. Смех был похож на звон разбивающейся фарфоровой чашки. — Я оставляю тебе его, но с маленькой трещиной. Я знаю его, Элина. Я знаю каждую родинку на его теле и каждую трещинку в его сердце. Я знаю, что он любит, а что его раздражает. А что знаешь ты? Только то, что он позволяет тебе знать.
Лиана подалась еще ближе. Теперь их лица почти соприкасались.
— Посмотрим, кто будет нужен ему через месяц, когда эйфория спадет, — прошептала она, и каждое слово било, как хлыстом. — Когда ты снова начнешь лечить его гнилую рану, а не согревать постель. Когда запах лекарств перебьет запах твоих духов. Посмотрим, вспомнит ли он тогда, кто всегда был рядом. Кто знает о его секретах больше, чем он сам.
У Элины перехватило дыхание. Грудную клетку сдавило стальным обручем. В висках застучало.
— Ты блефуешь, — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебя здесь больше не будет. Ты — никто.
— Правда? — Лиана улыбнулась той самой улыбкой, которую Элина видела тысячи раз за время службы во дворце. Улыбкой победительницы, которая знает то, чего не знают другие. Улыбкой игрока, спрятавшего козырь в рукаве. — Знаешь, что я поняла, милая Элина? Ты думаешь, что выиграла битву. Но это была лишь разведка боем. Основные силы, моя дорогая, ещё даже не подошли к полю.
Она отстранилась, но не разорвала зрительного контакта. Её пальцы, холодные как лед, на мгновение коснулись запястья Элины — там, где бился пульс. Прикосновение было легким, почти нежным.
— Это только начало, — одними губами произнесла Лиана. — Не скучай.
Она резко развернулась. Полы её плаща взметнулись черным крылом, хлестнув по мокрому булыжнику. Она пошла к карете. Её походка была чеканной, спина — прямой, как клинок. Ни жеста сожаления. Ни прощального взгляда на место, где она выросла.
Элина смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри разрастается черная дыра тревоги. Слова Лианы не просто повисли в воздухе. Они, словно семена ядовитого плюща, упали в благодатную почву её страхов и начали немедленно прорастать, оплетая корнями сердце.
Карета тронулась.
Кучер, прячущий лицо под низко надвинутым капюшоном, щелкнул кнутом. Вороные кони всхрапнули и взяли с места тяжелой рысью. Колеса застучали по брусчатке, выбивая зловещую барабанную дробь. Карета проехала под аркой ворот и начала медленно, неотвратимо исчезать в пелене сгущающегося тумана. Лиана не обернулась. Ни разу. Только окно кареты чернело пустым провалом, напоминая слепой глаз, смотрящий в никуда.
Элина стояла, не в силах пошевелиться, пока последний звук колес не растворился в шуме ветра. Внутренний двор опустел. Советники и гвардейцы, стараясь не встречаться взглядами, поспешили скрыться в теплых переходах дворца. Ушли все, кроме одного.
— Ты в порядке? — Голос Дэмиана раздался над самым ухом. Он подошел неслышно, и сейчас его ладони легли на её плечи, сжимая их. Тепло его рук было почти невыносимым после ледяного прикосновения Лианы.
— Да, — солгала Элина, не поворачиваясь. Её глаза всё ещё были прикованы к пустой арке ворот. — Я просто… она сказала кое-что.
Руки Дэмиана на её плечах напряглись. Он мягко, но настойчиво развернул её к себе лицом. Его бледность никуда не делась, но в глубине зрачков теперь горел опасный, собственнический огонь.
— Что? Что она тебе сказала? — спросил он, и его голос стал низким, требовательным.
— Что это только начало. И что через месяц ты поймешь, кто тебе нужен на самом деле.
Воздух между ними словно загустел. На скулах короля заиграли желваки. Он нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка.
— Это слова отчаяния, Элина, — сказал он твердо, но где-то в глубине его зрачков промелькнул страх. Не страх перед сестрой — страх за Элину. — Она пытается запугать тебя. Это последний, грязный удар уходящего врага. Не позволяй ей отравить тебе душу.
— Я знаю, — прошептала Элина, опуская взгляд на его губы. — Я всё понимаю головой. Но, Дэмиан… я не могу избавиться от чувства, что она что-то задумала. Что-то, о чем мы даже не догадываемся.
Дэмиан отпустил её плечи, но лишь для того, чтобы взять её лицо в свои ладони. Его прикосновение было грубоватым, но невероятно нежным. Он заставил её посмотреть ему прямо в глаза.
— Пусть задумывает, — сказал он, и теперь его голос звучал, как клятва. — Посмотри на меня. Мы справимся. Слышишь? Вместе.
Элина смотрела в его глаза. Там была уверенность. Тяжелая, мужская, непоколебимая, как скала. И это дарило почти забытое чувство защищенности.
— Ты прав, — выдохнула она, и с этим выдохом ушла часть напряжения из грудной клетки. — Мы справимся.
Он улыбнулся уголком губ. Улыбка вышла усталой, но искренней. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Губы были сухими и горячими, как в жару.
Элина прикрыла глаза, принимая эту ласку. Но, даже стоя с закрытыми глазами, она видела перед собой улыбку Лианы. И в той улыбке, оставшейся под веками, таилась не угроза. Таилось железное, нерушимое обещание.