Целитель для Его Величества

Глава 64

Элина не знала, сколько времени она простояла у окна. Минуты? Часы? Вечность? Она потеряла счёт времени, растворилась в нём, как сахар в кипятке, погружённая в такую бездонную, чёрную пустоту, которая, казалось, заполнила всё её существо до последней клеточки. Она смотрела на ночное небо — бескрайнее, равнодушное, усыпанное звёздами, что мерцали холодным, потусторонним светом, — и чувствовала, как внутри неё умирает что-то жизненно важное. Не орган, не плоть, а нечто неосязаемое, без чего жизнь превращается в механическое существование.

Надежда. Она умирала мучительно, в агонии, и каждый её вздох отдавался тупой, ноющей болью в солнечном сплетении. Элина потеряла его. Не потому, что он разлюбил её. Не потому, что он, ослеплённый гневом, поверил сладкоголосой Лиане. Нет. Правда была куда страшнее, и оттого разъедала душу кислотой. Она потеряла его, потому что

сама

позволила ему поверить в ложь. Собственноручно вырыла пропасть между ними, оправдывая свою трусость благородными намерениями. Потому что не сказала правду тогда, когда это было необходимо. Потому что струсила. Потому что оказалась слабой, жалкой тенью той женщины, которой он её считал.

— Дура, — прошептала она в пустоту. Голос был чужим, сиплым, он царапал пересохшее горло. — Глупая, слабая, жалкая дура.

Слова упали в тишину и разбились, как стеклянные шары. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в нежную плоть ладоней с такой силой, что почувствовала влажное тепло. Физическая боль — острая, концентрированная — показалась ей спасительным якорем, единственным способом заглушить ту ураганную, космическую боль, что разрывала её грудную клетку изнутри. Но это не помогало. Ничто не помогало. Даже боль оказалась предателем — она лишь усилила ощущение полного, тотального краха. Её дар, её магия, эта тёплая, вибрирующая сила, что всегда жила под кожей — молчала. Корнецвет заблокировал её, оставив Элину не просто разбитой морально, но и беспомощной физически, пустой оболочкой без искры.

Где-то в гулком, каменном чреве коридора раздались шаги. Элина замерла, превратившись в статую. Каждый звук отдавался в висках набатом. Шаги были тяжёлыми. Быстрыми. Решительными. И — что заставило её сердце пропустить удар, а затем забиться где-то в горле — с характерным, ни с чем не сравнимым ритмом. Удар, пауза, шаркающий звук, снова удар. Костыль. Тот самый, который он ненавидел каждой фиброй своей истерзанной, гордой души, но без которого его тело, покалеченное ядом и предательством, отказывалось передвигаться. Она узнала бы эту поступь из тысячи. Сердце зашлось в безумной, иррациональной надежде, хотя разум кричал: «Нет! Он не придёт. Он не захочет видеть ту, кто воткнула нож ему в спину, пусть и метафорический. Он вычеркнул тебя».

Но шаги приближались. Неумолимо. Грозно. И когда массивная дубовая дверь в её покои распахнулась без стука, с грохотом ударившись о каменную стену, она увидела его. Дэмиан. Он стоял на пороге, и его фигура в дверном проёме показалась ей видением — одновременно желанным и ужасающим. Он тяжело опирался на ненавистный костыль, костяшки пальцев, сжимавших рукоятку, побелели от напряжения. Лицо его было смертельно бледным — бледнее, чем утром, когда её предательство вскрылось, бледнее, чем вчера, когда он умирал у неё на руках. Казалось, сама жизнь отхлынула от его кожи, оставив лишь мраморную маску, подсвеченную лихорадочным блеском глаз. И глаза эти горели. Но не тем тёплым, янтарным огнём, который она видела раньше в моменты их близости, когда он, забыв о гордости, позволял себе быть просто мужчиной, влюблённым в женщину. Нет, сейчас это было холодное, голубое ледяное пламя, способное заморозить насмерть одним лишь взглядом. Пламя абсолютной, всепоглощающей ярости. Он был не просто зол. Он был в бешенстве, в той стадии гнева, когда эмоции становятся осязаемыми, заставляя воздух вокруг вибрировать и потрескивать от напряжения.

— Ты, — выдохнул он, и в этом коротком слоге было больше стали, чем в целом арсенале императорской гвардии. Слово ударило, как пощёчина.

Элина инстинктивно отступила на шаг. Не от страха перед ним — она никогда его не боялась, даже когда стоило бы. От неожиданности, от той свирепой энергии, которую он внёс с собой в её убежище скорби.

— Дэмиан, что ты… — начала она, но горло сдавил спазм.

— Молчи, — резко, как удар хлыста, перебил он. В его голосе не было места для возражений. — Сначала я скажу. Ты лишилась права говорить первой.

Он шагнул в комнату, каждое движение давалось ему ценой титанического усилия и боли. Закрыв за собой дверь, он отрезал их от внешнего мира, заперев в этом пузыре недосказанности и взаимных обвинений. Прислонился спиной к холодному каменному косяку, чтобы перевести дух. Его дыхание было прерывистым, сбивчивым, на лбу выступила испарина — путь от его покоев до её спальни, короткий путь, который раньше он преодолевал за пару минут, сейчас дался ему с трудом, сравнимым с восхождением на горную вершину. Но он проделал его. Пришёл. Это осознание обожгло Элину сильнее любого пламени.

— Ты обманула меня, — сказал он, и каждое слово падало тяжело, как надгробный камень. — Ты лгала мне в глаза. Каждый день. Каждую минуту. Твоя улыбка была ложью. Твои прикосновения — тонко рассчитанной манипуляцией.

— Да, — выдохнула она, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. Не опустить голову, не спрятаться. Принять этот груз. — Я обманула тебя.

Она увидела, как от её слов по его лицу пробежала едва заметная судорога. Он, наверное, ждал оправданий, новой лжи, попытки вывернуться. Но она устала лгать.

— Ты могла меня убить, — продолжил он, и голос его дрогнул впервые за этот разговор, выдавая, что под толщей льда бушует вулкан. — В тот момент, когда блокировала действие корнецвета, когда лечила меня… ты могла вплести в исцеляющую нить смертельное заклинание, и никто бы не узнал. Ты могла просто ничего не делать. Ты могла дать мне умереть, и это было бы идеальным выполнением твоего задания. Так почему? Почему ты не убила меня, Элина?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как камень, брошенный в стоячую воду тёмного озера. Он заполнил собой всё пространство, вытеснив кислород. В нём было всё: его непонимание, его боль, его растоптанное доверие и крошечная, отчаянная надежда на то, что во всём этом хаосе лжи было хоть что-то настоящее.