Целитель для Его Величества

Глава 61

Элина не спала вторую ночь. Не просто «не спала» — она боялась закрыть глаза. Потому что за веками, в той кромешной тьме, которую рождает уставший разум, её ждали кошмары. Не абстрактные страхи, а совершенно конкретные образы: почерневшие вены на руках Дэмиана, закатившиеся в агонии глаза, и его голос — хриплый, предсмертный, шепчущий её имя не с любовью, а с проклятием. Поэтому она сидела на ледяном каменном полу, вжавшись спиной в шершавую стену так сильно, что через тонкую ткань ночной рубашки чувствовала каждый выступ кладки. Холод пола давно добрался до костей, превратив ноги в две онемевшие, непослушные деревяшки, но ей было всё равно. Физическая боль сейчас была её единственным якорем в реальности, единственным доказательством того, что она ещё жива, а не превратилась в бесплотный призрак, блуждающий по коридорам этого проклятого замка.

Прямо перед ней, на грубых досках пола, лежала чашка. Простая глиняная плошка с отбитым краем, за которую в приюте ухватилась бы любая судомойка. Но в этой непритязательной посуде ещё час назад плескалась смерть. Или надежда на отсрочку. На дне, матово поблескивая в скудном свете догорающей свечи, темнел осадок. Он был похож на свернувшуюся кровь — густой, маслянистый, с мельчайшими чёрными крупинками, похожими на перемолотых в пыль жуков. Корнецвет. Одно название вызывало во рту горечь и липкий ужас. Она знала этот запах — смесь сырой земли, гниющей листвы и чего-то приторно-сладкого, как дыхание разложения. Она знала этот вкус, потому что он до сих пор стоял у неё в горле, заставляя желудок сжиматься в рвотных спазмах.

Она добровольно выпила эту дрянь. Собственноручно заварила корень, который ей тайком, в обмен на фамильную брошь матери, передал старый аптекарь из Нижнего города. Выпила, чтобы заглушить свой дар. Чтобы стать пустой.

И у неё получилось. Теперь внутри было тихо. Но это была не умиротворяющая тишина храма, а кладбищенская тишина братской могилы. Тьма не просто окружила её — она проросла внутрь, пустила корни в каждую клетку её существа. Раньше, сколько она себя помнила, в солнечном сплетении жил свет. Тёплый, живой, пульсирующий в такт сердцу. Сейчас там зияла чёрная дыра — беззвёздная, ледяная, засасывающая в себя остатки воли и разума. Это было похоже на ампутацию души без наркоза. Она судорожно вздохнула, и воздух со свистом вышел обратно, словно из проколотого кузнечного меха. Пустота давила на грудную клетку изнутри, мешая дышать, путала мысли, превращая их в липкую, удушливую вату.

Дэмиан умирал.

Эта мысль билась в висках набатом, перекрывая все остальные чувства. Не «может умереть», не «при смерти», а именно умирал — прямо сейчас, в эту самую секунду, пока она сидит здесь, парализованная своим бессилием. Она слишком хорошо знала механику проклятия. Без её магии, без этого живительного золотого огня, который она вливала в его кровь, древняя порча вернётся. Сначала вернётся тихо, исподтишка: лёгкой ломотой в суставах, свинцовой усталостью, отсутствием аппетита. Потом начнёт пожирать его стремительно, как пламя пожирает сухой пергамент. Чёрные нити под кожей поползут от груди к шее, к лицу, к глазам. Агония будет долгой. Очень долгой. Потому что проклятие не убивает быстро — оно смакует страх своей жертвы, выпивая жизнь по капле.

А Лиана… Лиана не лечит. Она лишь имитирует лечение. Она стоит рядом с ним, держит его за руку и нашёптывает успокаивающие слова, в то время как её собственная магия — всего лишь сырой, влажный мох, которым она обкладывает пылающие угли. Мох шипит, дымится, создаёт иллюзию прохлады, но не гасит пламя. Она просто поддерживает его в состоянии полураспада, в липком, кошмарном пограничье между жизнью и смертью, где он слаб, податлив и зависим. Зависим от неё. Именно это и было ей нужно.

— Нет, — звук собственного голоса испугал её. Он был похож на скрежет ржавого металла, сухой и мёртвый, как шёпот песка в пустыне. — Я не сдамся. Слышишь, Элина? Ты не имеешь права сдаться. Не сейчас.

Она заставила себя подняться. Это было сродни восхождению на эшафот. Мышцы, сведённые многочасовым напряжением, взвыли от боли. Перед глазами поплыли чёрные круги, а комната угрожающе накренилась. Она тяжело оперлась о стену, чувствуя, как под ладонями крошится древний известняк. Нужно было двигаться. Шаг за шагом. Она не знала, что скажет. У неё не было плана, не было запасного козыря в рукаве. У неё не было ничего, кроме этого животного, всепоглощающего инстинкта: «Увидеть его. Убедиться, что он ещё дышит. Услышать стук его сердца».

Коридор встретил её гробовой тишиной. Даже факелы на стенах, казалось, горели приглушённо, словно боясь потревожить покой умирающего. Её босые ноги бесшумно ступали по холодным каменным плитам. Она двигалась как тень, как привидение в собственной жизни. Чем ближе она подходила к его покоям, тем тяжелее становилось дышать. Воздух здесь был спёртым, густо пропитанным запахом лекарственных трав, воска и болезненного, застоявшегося тепла.

Она почти достигла массивной дубовой двери, инкрустированной бронзовыми рунами защиты, когда услышала их. Голоса, просачивающиеся сквозь щель неплотно прикрытой створки, ударили по натянутым нервам хлыстом. Элина застыла, превратившись в соляной столб. Сердце — то самое, которое, казалось, омертвело — вдруг сорвалось в галоп, забилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

Говорила Лиана. Её голос, этот проклятый инструмент обольщения, звучал мягко, почти нежно. Но Элина слишком хорошо знала эту интонацию — так змея обволакивает жертву, прежде чем сжать смертельное кольцо. В этом бархате таилась сталь, острая, как хирургический скальпель.

— Я должна была сказать тебе правду раньше, Дэмиан. Прости меня. Мне казалось, ты должен узнать это от того, кто желает тебе добра, а не от чужаков, — Лиана сделала паузу, и в этой паузе послышался звук льющейся воды. Вероятно, она смачивала ему лоб. Жест, полный фальшивой заботы. — Элина — не та, за кого себя выдаёт. Вся её история — ложь от первого до последнего слова. Она никогда не переступала порога ни одной уважаемой академии. Её дар, Дэмиан… да разве это дар? Жалкие искры. Она не целительница, она — шарлатанка, которая играла с твоей жизнью, как с игральной костью.

Элина зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Каждое слово сестры было точно рассчитанным ударом, отточенным лезвием, бьющим в самые уязвимые точки правды, смешанной с отравой лжи.