Страница 10 из 220
Глава 7
— Но я лечу, — голос Элины дрогнул, но выдержал. — Я вылечила матушку Грету, у неё сердце остановилось на три минуты! Я выходила конюха, когда его лягнул жеребец, у него была разорвана селезёнка, и госпожа Морган, местная повитуха, сказала, что это конец. А щенок…
— Лечить и быть Целителем с большой буквы — разные вещи, — грубо перебил её Крайтон, повышая голос. Его лицо исказилось гримасой раздражения от её упрямства. — Любая деревенская бабка может заварить травяной отвар от поноса! Любой коновал может вправить вывих. Но исцелить магией, остановить действие проклятия пятого уровня, разогнать чёрную гниль, восстановить тонкое астральное тело — вот что такое настоящая медицина. Это требует Силы. Мощи. А у тебя… — он указал на неё пальцем, целясь в грудь, — у тебя её нет. Ты пустышка.
«Пустышка». Это было даже хуже, чем «никчёмный дар». Элина опустила голову. Она смотрела на свои руки — бледные, дрожащие, с обкусанными от нервов заусенцами. Бесполезные руки.
Мать поднялась с кресла. Её лицо было каменным. Ни тени разочарования — она давно не разочаровывалась в Элине, потому что ничего от неё и не ждала. Только скука и раздражение.
— Благодарю вас, магистр Крайтон, — произнесла она властно. — Вы были предельно откровенны и объективны. Мы услышали приговор. Род Эстель, — она выделила это слово, — сделает соответствующие выводы. Лиана отправится в Академию немедленно.
«Мы сделаем выводы». Опять «мы», будто Элины здесь не было, будто она была пустым местом. Это коллективное, исключающее её саму «мы» ранило сильнее ножа. Она больше не могла молчать.
— Я хочу поехать с ней, — сказала она. Тихо, но отчётливо. Каждое слово давалось с усилием, будто она толкала их вверх по крутому склону.
Леди Эстель замерла. Потом медленно, как хищник, заметивший шевеление в траве, повернула голову к младшей дочери. Весь её вид выражал надменное непонимание: эта мебель посмела подать голос?
— Ты? — переспросила мать, и в этом коротком слове было столько яда, что оно жглось. — Ты — в Академию? — уголок её рта пополз вверх в жестокой, почти безумной усмешке. — Ты, наверное, оглохла от страха, Элина. Магистр только что популярно объяснил, что твой дар — мусор.
— Я могу учиться не на мага, — Элина смотрела ей прямо в глаза. В этот момент в ней проснулась та стальная жилка, о существовании которой никто не догадывался. — Я могу стать полевым лекарем, хирургом, травматологом — тем, кто помогает обычным людям без магии. Тем, кто работает руками и знаниями.
— Лекарем? Руками? — мать расхохоталась. Это был ледяной, лающий смех, который вспорол воздух гостиной, заставив даже Лиану удивлённо приподнять бровь. — Ты в своём уме? Дочь рода Эстель, чьи предки веками заключали браки с высшей магической аристократией, будет таскать грязные бинты, копаться в пролежнях и отрезать гниющие конечности простолюдинам? На виду у всех? Чтоб над нами смеялись все графства?
— Почему нет? — Элина не узнавала свой голос. Он стал твёрдым, звенящим, натянутым, как струна перед разрывом. — Это тоже помощь. Лиана будет великой, будет сиять. А я буду просто лечить. Тех, кого нельзя вылечить магией. Магия не всесильна — я читала в отцовских книгах о проклятиях, которые создают слепые зоны…
Мать шагнула к ней. Два быстрых, бесшумных шага. Она возвышалась над Элиной на полголовы, и сейчас казалась монолитом, скалой, которая вот-вот раздавит.
— Закрой. Рот, — прошипела она так тихо, чтобы магистр не слышал, но так яростно, что у Элины пересохло в горле. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Ты позоришь меня перед гостем Академии. Ты позоришь весь наш род своим существованием. Мы не для того растили двух дочерей, чтобы одна стала золотом, а вторая — грязью под ногтями. Ты примешь свою судьбу.
— Но вы же сами сказали, — голос Элины предательски дрогнул, но она заставила себя договорить, глядя в эти безжалостные глаза, — вы сами сказали мне, когда мне было семь: «Кому-то сиять, а кому-то — прислуживать». Вот я и нашла способ прислуживать достойно. Не в публичном доме, не на панели. А лечить. Что в этом низкого?
Леди Эстель замерла. На мгновение в её глазах промелькнуло замешательство. Она, казалось, копалась в воспоминаниях, перебирала файлы памяти, но они были пусты. Она не помнила. Этой фразы, которая переломала Элине позвоночник, для матери просто не существовало. Она стёрла её за ненадобностью, выбросила, как мусор.
— Не помню такого, — отрезала она холодно. — Ты вечно всё выдумываешь, чтобы оправдать свою лень и никчёмность. Но если и сказала, — она поджала тонкие губы, — значит, такова истина. Истина не меняется. Ты — прислуга. Так будь добра, веди себя соответственно и не строй из себя жертву.
Она резко развернулась к Элине спиной. Этот разворот был как удар хлыстом.
— Лиана, дорогая, подойди ко мне. Мы удалимся в мой будуар и обсудим твой скорый и триумфальный отъезд в Столицу. Магистр, не откажитесь ли отобедать с нами? Элина… — она даже не обернулась. — Можешь идти. Свободна.
«Свободна». Свободна, как запертая в клетке птица свободна биться головой о прутья. Элина не помнила, как вышла из гостиной. Ноги сами принесли её в каморку. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая вниз. В комнате было темно и сыро. Окно дребезжало от ветра. Снизу, с конюшни, тянуло навозом. Она подползла к кровати буквально на четвереньках, не в силах больше стоять. Рухнула на жёсткий матрас, поджав колени к груди, и вытянула перед собой руки.
Пальцы горели. Буквально — от них исходило это бледное, молочно-белое свечение, как у болотного гнилушника. Её никчёмная искра. Она разгоралась, пульсируя в такт сердцебиению, и это было похоже на издёвку. Её дар пытался жить, пытался пробиться, но он был погребён под тоннами презрения.
— Никчёмная искра, — прошептала она, и из глаз впервые за много лет полились слёзы. Не злые, не истеричные. Тяжёлые, горячие, солёные слёзы полной, абсолютной капитуляции. Она плакала не по себе. Она оплакивала ту маленькую девочку, которую когда-то любили, и которая умерла в семь лет под звук приговора матери.