Чужой берег

Мэри перевела, и я не нашёлся с ответом.

— Штаб-лекарю вашему передайте, что на письмо я отвечу завтра, — прибавил Маршалл. — И передайте ему ещё, что людей с такими руками я вижу раз в пять лет.

Он развернулся и пошёл к выходу. И уже в дверях, не оборачиваясь, прибавил на чистом русском:

— Удачи вам, подлекарь Вершинин.

Я стоял и глядел ему в спину, покуда за ним не закрылась дверь.

Он понимал меня с первого слова весь этот час и ни разу этого не показал.

Значит, говоря на английском, он попросту меня проверял. Вот и ответ на вопрос, что я задал ранее сам себе.

Заворачивала Мэри сама и футляр заворачивала целиком, не разбирая.

Поверх крышки легла вощёная бумага, поверх бумаги — промасленная тряпица; всё вместе — в плотную ткань и бечёвкой крест-накрест.

Внутрь сунула сложенный листок.

Опись, писанная её рукой. Почерк ровный и уверенный, латинские названия, ни единой помарки и столбик цифр справа.

До двери меня проводила Мэри.

Уже на пороге, отодвинув засов, она обернулась.

— Отец завтра режет.

— Что?

— В девятом часу. Нога, выше колена, — она глядела на меня спокойно. — Если русскому лекарю любопытно, никто ему не запретит постоять у стола.

Тут я растерялся. Она предлагала мне то, ради чего я в прошлой жизни ездил бы через полстраны.

Постоять у стола, где режет человек, который делает это тридцать лет и делает наживую, потому что наркоза нет. Увидеть своими глазами, как в этом веке отнимают бедро.

— Приду, — сказал я.

— Приходите к половине девятого. Он не любит, когда опаздывают.

Дверь закрылась, и я пошёл вниз по трём ступеням. Свёрток был тяжелее, чем я думал.

С рейда, издалека, донеслись склянки.

И я вспомнил про люк и про то, что лежит у нас в трюме под старой парусиной.

К борту я подошёл, когда уже смеркалось, и подниматься по трапу со свёртком под мышкой оказалось делом неудобным.

Одна рука была занята, а трап при волне ходил, и я лез, прижимая свёрток локтем и хватаясь свободной рукой.

Наверху меня остановили по форме.

— Кто идёт?

— Подлекарь Вершинин, — ответил я.

— Проходите, Андрей Ильич.

Вахтенный унтер сказал это, не заглянув в список, и я поймал себя на мелком, но отчётливом удовольствии.

Меня узнают в лицо. За эти месяцы я из мебели при лазарете сделался человеком, которого не надо сверять по бумаге.

А потом он заметил свёрток и потянулся к бечёвке.

— Что несёте?

Порядок этот правильный, я его одобрял. Возвращающихся с берега положено осматривать, иначе половина команды принесёт водку под рубахой.

— Инструмент штаб-лекаря, — сказал я.

Унтер отдёрнул руку.

— Проходите.

Палуба была пустая. Половина команды была на берегу, и от этого корабль звучал для меня иначе. В море он весь скрипит и работает: снасти тянут, палуба ходит. А тут стояла тишина, в которой слышны были только люди. Двое драили. Кто-то стучал молотком у фок-мачты. Где-то вполголоса пели.

Я прошёл мимо крышки грузового люка.

Крышка лежала на месте, а у люка стоял матрос из плотницкой артели и сматывал конец.

Я запомнил его и пошёл дальше.

Штаб-лекаря Новицкого я застал в лазарете над ведомостями.

Головы он не поднял и дописал строку.

— Докладывайте.

— Взят набор, ваше благородие. Девять фунтов с ремнём и маслом. Казённых — шесть, своих — фунт четыре шиллинга. Фунт шестнадцать за мной до ухода.

— Когда обещали отдать?

— Перед уходом.

— Стало быть, следующего жалованья вы до конца стоянки не увидите: я его выдам разом, чтобы вы дошли до него с деньгами. Разворачивайте.

Я развернул свёрток, и он стал проверять инструменты.

Новицкий проверял их тем же порядком, каким проверял я: пинцет — на смыкание и упругость, ножницы — у кончика, на нитке, иглу — на свет, потом шёлк через ушко, слушая пальцами. Нож — на ноготь.

Всё те же движения, в том же порядке.

Я стоял и смотрел, как чужой человек делает моими руками мою работу, и понимал, что учился правильно.

Ни он, ни я про это не сказали ни слова.

— Шёлк тонковат, — проворчал Новицкий. — Я бы взял толще.

— Такой у него был, ваше благородие. Вдвое дороже.

— Гм.

Он покрутил моток шёлка в пальцах и положил обратно.

— Ладно. За эти деньги хорошо.

Потом нашёл вложенный листок.

Прочёл его весь, до столбика цифр, и поднял бровь.

— Женская рука.

— Дочь его писала, — сказал я. — Она мне и набор собирала.

Сказал я это ровно, и ровность эта далась мне тяжелее, чем я думал.

Новицкий бросил короткий взгляд и ничего не спросил. И вот это оказалось хуже всяких расспросов.

— Хирург велел передать, — сказал я, чтобы уйти с этого места, — что ответит на ваше письмо завтра. И ещё одно.

— Ну?

— Что людей с такими руками он видит раз в пять лет.

Новицкий хмыкнул.

— Стало быть, вы ему понравились. Это дороже инструментов.

И тут же перешёл к делу, не став хвалить дважды.

— Завтра опись нового имущества. После — проверка закупленного по счёту, а потом аптека.

— Что берём?

— Всё, что дадут, — он потёр переносицу. — Хина. Опий. Ртутные. Слабительные. Спирт. Корпия и бинты — сколько поднимем.

— Лимонный сок?

— Лимонный сок здесь дёшев. Да его столько не возьмёшь. Портится за месяцы, возить его надо с ромом, а место в трюме расписано без нас. Я нынче справлялся, — сказал Новицкий мрачно.

Я кивнул.

— Ваше благородие, — сказал я, — Маршалл берёт ногу в девятом часу у себя. Дочь его сказала, что мне позволят постоять.

Новицкий поглядел на меня.

— Идите. Опись подождёт до полудня. Такого вы у нас не увидите ещё год.

Он сдвинул ведомости на край стола, отодвинул лампу и позвал Прохора.

— Прошка. Давай-ка нам чаю.

И всё. Ни объявления, ни «а теперь отдохнём». Одним движением руки служба кончилась и начался отдых.

Чай Прошка принёс от камбузной печи: кипяток в чайнике и три кружки.

В порту огонь держат спокойнее, чем в море, и оттого чай вышел настоящий, горячий, и к нему нашлись сахар вприкуску и купленный на берегу кусок жёлтого сыра, который Новицкий разрезал сам и разделил на несколько равных частей.

Пар шёл к бимсу, тени ходили по переборке, корабль поскрипывал на якорном канате.

Прошка поставил кипяток и не ушёл.

Стоял у переборки и глядел на меня, покуда я не поднял глаза.