Чужой берег

— То есть я знаю, что вы подлекарь, что курса вы не кончили и что лекарского экзамена у вас нет. — Он говорил спокойно. — Что вы на испытании упали в обморок при ампутации и что конференция вам степени не дала. И что вы служите нижним медицинским чином при штаб-лекаре, хотя разбираете больных лучше него. Я знаю также, что подлекарю без экзамена в России ходу нет никакого. Вы можете хоть двадцать лет резать и вправлять, но лекарем вас не признают, покуда вы не отсидите положенное и не сдадите.

Всё это была чистая правда, и слышал я её от Ивана Ивановича ещё в июле.

— Вы узнали всё это за три дня? До Петербурга три недели ходу.

— До Петербурга. А до вашего шлюпа полчаса на шлюпке, — Черкасов усмехнулся. — На «Камчатке» про ваш обморок знает половина кают-компании, господин Вершинин. Такое рассказывают охотно.

Половина кают-компании. Я даже не удивился, а просто отметил. Стало быть, вот с чем я хожу по кораблю четвёртый месяц: не с тайной, а с тем, что всем известно.

— И к чему вы это?

— К тому, — сказал Черкасов, — что я могу это переменить.

— Как?

— У меня есть знакомства. — Он сказал это без всякого хвастовства. — В Петербурге, и не только по торговой части. Есть люди в Медико-хирургической академии, есть в Департаменте, есть и повыше. Ежели вы возьмётесь за моё дело и сделаете его, я вас отправлю в Россию. Не через два года, а через месяц, с первым же нашим судном. И в Петербурге вас встретят.

Он поглядел на меня.

— И что дальше?

— А дальше вас допустят к испытанию. Конференция собирается два раза в год, и попасть в список без выслуги нельзя, а с моим письмом попадёте. И, думаю, вам дадут место. Хорошее место, при госпитале, а не при корабле. Вам двадцать четыре года. Через год вы будете лекарем, а через пять штаб-лекарем. Вместо того чтобы два года болтаться в океане и лечить матросов от поноса.

Я стоял на чужой улице, перед чужим домом, и не мог сказать ни слова. Мне предлагали ровно то, ради чего я жил эти месяцы.

В июле мне сказали, что подлекарю, не сдавшему экзамена, ходу нет. В сентябре мне пришло письмо от профессора, в котором говорилось: ежели я вернусь через два года с одобрительной аттестацией, он похлопочет о моём допуске.

Через два года. Ежели вернусь. Ежели будет аттестация.

А этот человек предлагал мне то же самое через месяц и наверняка.

Руки. Стол. Право оперировать под своим именем, а не под чужой подписью. Всё, чего меня лишила старость в прошлой жизни и чего я в этой добивался по крохам, ползком, отвоёвывая по вершку у Завалишина, у Новицкого, у комиссии. Всё это мне сейчас клали на крыльцо чужого дома.

И, что хуже всего, он называл ту самую дверь. Ту же самую конференцию, тот же стол, за которым предшественник однажды свалился в обморок при ампутации. Только профессор писал мне «через два года и при аттестации», а этот человек говорил «через месяц и наверняка».

Тут же, вторым слоем, пошло другое. «Камчатка» уходит двадцать второго.

На ней остаётся штаб-лекарь, у которого второй год сердце ходит с перебоями и который просил меня об этом молчать. Остаётся фельдшер, который уже месяц не пьёт и держится на одном упрямстве. Остаётся волонтёр, за которого я поручился перед капитаном собой, и мальчишка с исполосованной спиной и с чужими бумагами. Остаются цепь на двух матросских плечах и оспенная материя, которую велено довезти до Кадьяка.

И остаётся тетрадь, где на первой странице написано одно слово. Ноль.

Ноль смертей. Цель, которую я себе поставил изначально.

— Решайте, Вершинин: плавание и неизвестность — или достойная судьба, которую я могу обещать вам прямо здесь и сейчас?