Страница 48 из 75
Незнакомец за моей спиной сказал что-то по-английски.
Джеймс поглядел на меня поверх собственных пальцев и что-то пробормотал в ответ.
— Он говорит спасибо, — сказал незнакомец.
— Скажите ему, что кровь остановится и что нос у него не сломан.
Второй, лежавший у стены, уже сидел и мотал головой. С ним было всё в порядке, кроме того, что его крепко приложили. Я поглядел ему в глаза, проверил зрачки и оставил его сидеть.
Гардинг вышел на площадку и смотрел на это сверху. Ничего не сказал.
На улице был третий час, и светило солнце. Незнакомец шёл рядом. Шагов пятьдесят мы прошли молча, и всё это время я его разглядывал.
Шёл он ровно и держал спину так, как держат люди, которых этому учили. Одежда у него на плече была порвана по шву, и он этого не замечал. Костяшки на правой руке разбиты — и разбиты приметно. На вид ему было лет сорок пять. Сложен сухо и подтянуто, а в такие годы это означает, что человек за собой следит. Он поймал мой взгляд.
— Вы меня разглядываете.
— Есть такое, — согласился я.
— И что видите?
— Что вам надо промыть руку, — сказал я. — И что вы служили.
Он остановился.
— С чего вы взяли, что я служил?
— Оттого, что вы ходите ровно и держите спину. — Я показал. — И оттого, что вы ударили человека один раз и в нужное место, а не махали руками.
— Занятно.
— И ещё оттого, что вы не смотрите под ноги, а смотрите вперёд и по сторонам. Так ходят люди, привыкшие идти в строю или ждать неприятностей.
Незнакомец поглядел на меня и вдруг протянул руку.
— Черкасов, — сказал он. — Осип Петрович.
— Вершинин Андрей Ильич.
Рука у него была сухая и крепкая; пожимая её, я повернул кисть так, чтобы поглядеть на костяшки.
— Промойте нынче же, — сказал я. — Спиртом или водкой. У человека во рту зубы, а от зубов рука гниёт вернее, чем от ножа.
Черкасов усмехнулся.
— Знаю.
— Осип Петрович, а теперь объясните мне.
— Что объяснить?
— Отчего вы меня ищете третий день, платите хозяину таверны и дерётесь в конторе, куда я вошёл четверть часа назад.
Мы шли по улице к гавани. Ответил он не сразу.
— Оттого, что я вас видел, — сказал он наконец.
— Где? — спросил я, хотя заранее знал правильный ответ.
— В таверне. Тринадцатого числа. Я сидел внизу.
— И что вы там увидели?
— Я увидел, — сказал Черкасов, — как молодой человек развлекает офицеров тем, что угадывает про посетителей, кто из них кузнец, а у кого болит спина. — Он поглядел на меня. — И решил, что вы шарлатан.
Тут я засмеялся.
— Отчего смеётесь? — изобразил обиду он.
— Оттого, что вы правы, — сказал я. — Я в тот вечер выглядел ровно так.
— Выглядели, — согласился он. — Я таких в портах видал десятками. Ловкий малый угадывает про человека по одежде и по рукам, а после ему за это платят.
Мы дошли до угла и повернули.
— И я бы забыл про вас на другой день, — сказал Черкасов. — Только я в тот вечер сидел и слушал, как вы сказали про мужчину с трясущимися руками.
— И что?
— А то, что вы сказали правду, которую тот прятал. — Он остановился. — Шарлатан такого не говорит. Шарлатан говорит приятное или страшное, а вы сказали неприятное и точное — сказали при всех, и после сами это чинили. Дальше я стал спрашивать.
— Знаю. Мне рассказали.
— Знаю, что знаете. — Черкасов усмехнулся. — Вы, я гляжу, тоже не сидели сложа руки.
Мы пошли дальше.
— Я узнавал о вас, где мог, и все справки вышли пустые, — добавил Черкасов. — Русский лекарь, молодой, с «Камчатки», лечит по кабакам. Всё.
— А потом?
— А потом я вчера был в Госпорте.
Я остановился.
— В Хасларе?
— В Хасларе, — подтвердил Черкасов. — У меня там дело есть, и дело давнее. И мне между прочим рассказали, что накануне приходил русский лекарь с письмом от местного хирурга. И что этот русский взял какую-то трубку, приложил её к больному и за пять минут разобрался в том, в чём их доктор не разобрался за три недели. И вот тогда я понял, что ошибся.
Мы стояли на углу, и мимо шли люди. Мне это польстило куда сильнее, чем следовало бы.
Человек три дня меня искал, потому что счёл жуликом. А после проверил и признал, что ошибся, и признал вслух — чужому человеку, на улице. Так поступают немногие.
— Как вы меня тут нашли?
— Никак, — сказал Черкасов. — Я шёл к Гардингу по своему делу: хожу к нему уже третий год. А что вы у него сидите, мне сказал приказчик, покуда я его не обидел.
— Осип Петрович, вы так до сих пор и не объяснили. А вы вообще кто?
— По бумагам купец — первой гильдии, — сказал Черкасов. — По делу — человек, который двадцать лет живёт между Россией и Англией и возит сюда то, что там покупают.
— А по правде?
Он поглядел на меня.
— А по правде я вам скажу через полчаса, ежели вы согласитесь пройти со мной.
Мы свернули с людной улицы, и он повёл меня вверх, прочь от гавани.
Дома тут пошли получше. Кирпич был чище, окна — больше, а вместо матросов по улицам ходили приказчики и женщины с корзинами.
— Осип Петрович, вы мне так и не сказали, чего от меня хотите.
— Сказал бы, да вы не поверите.
— А вы попробуйте.
Черкасов помолчал.
— Хорошо. Мне нужен русский врач, — сказал он. — Именно русский, а не английский, и не потому, что я англичан не люблю.
— А почему?
— Потому что английский врач напишет об этом в свою книгу и расскажет своим. А русский уедет и увезёт это с собой.
Вот тут я насторожился.
— Осип Петрович, я в тёмные дела не полезу.
— Дело не тёмное. — Он остановился и поглядел на меня. — Дело такое, что я о нём вслух на улице говорить не стану, а вам покажу, и вы сами решите.
Мы дошли до дома в конце улицы. Дом был приличный: трёхэтажный, с чистым крыльцом и занавесками на окнах.
Черкасов остановился у крыльца и не пошёл наверх.
— Прежде чем мы войдём, я вам кое-что скажу.
— Слушаю.
— Вы служите на «Камчатке» и уходите с ней. Когда?
— Двадцать второго. Может, позже.
— Пять дней… — Он задумался. — Мало.
— Для чего мало?
— Господин Вершинин, я про вас навёл справки не только тут.
— То есть?