Чужой берег

Глава 9

— Ящик в трюме, — сказал Головнин.

Я молчал. За эти месяцы я научился держать лицо в самых разных случаях. И всё-таки в эту секунду мне понадобилось усилие.

— Что вы про него знаете? — спросил капитан.

— Знаю, что он есть, ваше высокоблагородие. Окован медью, стоит в трюме на брусьях под парусиной.

— И что он в описи.

— И что в описи.

Головнин кивнул.

— Хорошо, что не врёте.

Он поднялся и прошёлся по каюте, пригибаясь под бимсом.

— Груз принят к перевозке по всей форме. Российско-Американская компания, назначение Ново-Архангельск, бумага чистая, подпись шкиперская. Я её видел. Опротестовать мне нечего.

— Вы её нарочно смотрели?

— Я всякую бумагу на своём корабле смотрю нарочно, Вершинин. Теперь слушайте, что тут за расклад, потому что без этого вы наделаете глупостей.

Я приготовился. Он встал у переборки.

— Я иду с поручением осмотреть дела Компании в колониях. Про это знаете вы и знают в Петербурге, и, я думаю, знают в самой Компании, потому что там ничего не скроешь. И вот на моём корабле стоит опечатанный ящик Компании, идущий в те самые колонии. Я его не открывал и открыть не могу, потому что права такого не имею и потому что бумага в порядке.

Он поглядел на меня.

— А ежели вскрыть по подозрению?

— По какому подозрению? — Головнин усмехнулся. — Что ящик окован? Что стоит под парусиной? Вершинин, я вскрою груз, там окажутся конторские книги, и через полгода в Петербурге станут говорить, что капитан Головнин на пути в колонии ломал чужие сундуки без всякого повода. И, что хуже, они узнают, что я ищу. А покуда они этого не знают, я в выигрыше.

Он вернулся к столу. Я впервые за весь разговор понял, куда он клонит.

— И у меня, — сказал капитан, — есть человек, которого Компания считает своим. Вы мне в августе сами доложили. Подписка, деньги, тетрадь. Я вам тогда велел вести её дальше и сдавать.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Вот и пришло время, — Головнин сел. — В Портсмуте на Компанию работает комиссионер. Лондонская контора ведёт через него закупки по портам и часть переписки, и он тут не первый год. Мне про него сказали ещё в Петербурге.

— И что от меня требуется?

— Пойти к нему и назваться. Вы человек Компании, вы идёте на «Камчатке», вам велено кланяться. Он про вас, вероятно, знает, а ежели не знает, то справится.

— А дальше?

— А дальше слушать, — ответил капитан. — Мне нужно одно. Что за груз идёт в Ново-Архангельск и от кого. Не более того.

Я считал. Ежели комиссионер меня раскусит, Компания получит подтверждение, что подлекарь Вершинин работает против них. А у Компании лежит моя подписка, которую Евграф Саввич не отдал, и у Компании связи в Петербурге, каких нет у меня и не будет никогда.

И вернуться домой через два года с ними за спиной означает, что никакого лекарского экзамена не будет.

Ежели я провалю дело иначе, глупостью или спешкой, я потеряю то, что зарабатывал эти месяцы. Капитан больше не даст мне ничего, и я снова стану подлекарем, которого держат из милости.

А ежели меня после этого снимут с корабля, останется совсем другое.

Останется Новицкий со своим сердцем, о котором не знает никто, кроме меня. Останется Ермаков с его спиной и с его чужими бумагами. Останется цепь, которая висит на двух матросских плечах, и останется слово, записанное у меня во второй тетради.

Ноль. Всё это останется без меня.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — сказал я.

— Условия, — сказал Головнин. — На берегу вы пробудете столько, сколько нужно. Ночевать разрешаю, штаб-лекарь предупреждён.

— Он знает, зачем?

— Он знает, что я вас беру для своей надобности. Более ничего.

— Что ещё?

— Ходить будете под своим делом. У вас письмо в Хаслар, вот и ходите в Хаслар. Лекарь с военного судна, который повадился в морской госпиталь, никого не удивит, и никто не спросит, отчего он ночует на берегу.

Прикрытие взяли из того, что уже есть, и оттого оно не могло провалиться. Я и вправду хотел в Хаслар. Я и вправду получил письмо от Маршалла. И всё это видели.

— Докладывать будете мне, и мне одному. Ни штаб-лекарю, ни офицерам, никому.

— Слушаюсь.

— И ещё, — капитан поглядел на меня. — Ежели вас там прижмут и вы поймёте, что дело плохо, вы уходите. Немедля и без геройства. Мне нужны сведения, а не мёртвый подлекарь.

Я решил, что говорить надо сейчас, а после будет поздно.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте доложить об одном обстоятельстве.

— Докладывайте.

— Оно касается этого дела, и я про него молчал, потому что доказательств у меня нет.

— Слушаю.

— На шлюпе есть человек, который при этом грузе состоит.

— Шкиперский помощник Лобанов, — сказал капитан.

Я ответил кивком. Даже не удивлён, что капитан уже обо всём знает.

— Продолжайте, — сказал он. — Отчего вы решили, что он при грузе?

Говорить надо было точно и коротко, потому что клеветать я не собирался.

— Я его дважды заставал в трюме ночью. В первый раз он проверял ветошь, которой накрыт ящик. Не груз проверял, ваше высокоблагородие, а ветошь. Считал складки.

— Зачем?

— Затем, чтобы знать, приходил ли кто-нибудь. И он это знал, потому что я до того ветошь трогал сам и положил её иначе. Во второй раз он меня окликнул и показал бумагу, и бумага была в порядке. И объяснил свои обходы толково, так, что придраться не к чему.

— И что вас в этом смущает?

— Три вещи, — ответил я. — Он выждал трое суток, прежде чем окликнуть. Стало быть, глядел, что я стану делать.

— Дальше.

— Он подходил к моему служителю и велел ему за мной приглядывать. Служитель отказал, и его нынче перевели к шкиперской части. И ещё. Он знает про меня то, чего ему знать неоткуда. Он назвал мне имя того человека из Компании, которому я в августе отдал долг.

Капитан молчал долго.

— Обвинить его вы не можете, — сказал он наконец.

— Не могу, ваше высокоблагородие. Бумага у него чистая, должность его такая, а всё, что я привёл, доказательствами не является.

— Верно. И я его тронуть не могу. Он расписан шкипером, служит исправно, взысканий не имеет. Ежели я его отставлю от груза без причины, шкипер спросит, за что, и будет прав.

Капитан побарабанил пальцами по столу. Я ждал.

— Так что я вам его не уберу, — сказал Головнин. — Ни нынче, ни после.

Признаюсь, я на это и не рассчитывал, а всё-таки внутри у меня что-то опустилось.

— Понимаю.