Чужой берег

— Стало быть, груз ваш, — Лобанов развёл руками. — В том смысле, что вы человек Компании и я человек Компании, и груз этот идёт по нашей общей части.

Он помолчал.

— А вы к нему ходите ночью. Босиком. Второй раз за неделю.

Я молчал.

— И вот я себе объясняю это двумя способами, — продолжал он. — Первый: вы работаете не на них, а против них, и тогда всё понятно и всё скверно.

— А второй?

— А второй тот, что вас ко мне приставили. — Он сказал это очень спокойно. — Приставили поглядеть, всё ли у меня в порядке, — сказал Лобанов. — И, вероятно, донести, ежели окажется, что не всё. Оттого вы и лезете в трюм. Оттого и не докладываете никому. И оттого сидите тихо.

Отвечать надо было быстро, а я стоял и понимал, что сказать мне нечего.

Правду сказать нельзя. Правда состоит в том, что я доложил про Компанию капитану ещё в августе, и что тетрадь я веду по его приказу, и что канал этот мне велено беречь.

Отпереться нельзя тоже. У Евграфа Саввича лежит моя подписка, и Лобанов, судя по всему, про неё знает.

А промолчать значит согласиться со вторым его объяснением.

— Пётр Севастьянович, — сказал я. — Вы ошибаетесь.

— Может быть. — Он пожал плечами. — Только я, Андрей Ильич, служу семнадцать лет и ошибаюсь редко.

И вот тут я в первый раз ясно понял, в какую петлю попал.

Доложить по форме я не могу.

Не оттого, что боюсь, и не оттого, что у Лобанова бумага. А оттого, что доложить про этот груз я не сумею, не объяснив, откуда у подлекаря интерес к делам Компании.

А объяснять мне это придётся при шкипере, при старшем офицере и при писаре, потому что такие дела с глазу на глаз не решаются.

И через неделю на «Камчатке» не останется человека, который не знал бы, что подлекарь Вершинин связан с Компанией.

А капитан в августе велел мне другое.

Он велел вести тетрадь дальше и сдавать её, и сказал, что укажет, что писать. То есть велел мне и дальше числиться у Компании своим, потому что покуда они думают, что у них есть глаза при Головнине, эти глаза будут показывать им ровно то, что нужно нам.

То есть всякий мой доклад ломает ровно то, что мне приказано беречь, и ход у меня остаётся один. Прийти к капитану наедине, не при бумагах и не при свидетелях, и рассказать всё.

Только приходить пока не с чем. Груз в описи, человек при должности, а у меня одни догадки да две ночи в трюме, которые объясняются хуже всякой вины.

Идти к Головнину со словами «мне кажется» я не стану.

— Ну, полно, — сказал Лобанов, и голос у него опять сделался приветливым. — Что мы с вами стоим в темноте, как заговорщики.

Он отступил на шаг.

— Я вам вот что предложу, Андрей Ильич. Времени у нас с вами много. До Рио шесть недель ходу, а после ещё Горн и полсвета. И за это время мы либо станем друг другу друзьями, либо не станем.

Он поглядел на меня.

— Вы подумайте. Я не тороплю.

— Подумаю.

— И правильно, — Лобанов повернулся к трапу. — Доброй ночи.

Он сделал два шага и остановился.

— Ах да, — сказал он, не оборачиваясь. — Насчёт служителя вашего, Прошки.

Я замер.

— Есть у меня на него кое-какие планы.