Чужой берег

Уже на ходу он обернулся ко мне.

— Господин подлекарь.

— Да, ваше благородие?

Ардалион помолчал.

— Благодарю вас, — сказал он и пошёл дальше.

До пристани мы шли пешком и не торопясь, потому что времени хватало.

Портсмут стих. Гавань лежала чёрная, по всей воде стояли якорные огни, а с той стороны, из Госпорта, доносился колокол.

Литке всю дорогу говорил.

Про то, как я вышел из-за стола, и как встал, и что он сам ничего не понял, и что он, оказывается, уже собирался бить.

— И хорошо, что не ударили, — сказал Врангель.

— Да я бы его свалил!

— Ты бы его не свалил, Фёдор. Он тебя вдвое шире.

— Ну и что!

Матюшкин посмеивался.

Шлюпка ждала у ступеней, и гребцы дремали, и, когда мы подошли, старшина скомандовал вполголоса. Мы отвалили.

Я сидел на банке, глядел, как отходит берег с его огнями, и слушал, как за спиной у меня спорят Литке с Врангелем, а Матюшкин их подначивает, а Феопемпт вставляет своё и получает от брата.

И думал, что вечер вышел хороший.

Не оттого, что я кого-то спас или кому-то помог. А оттого, что я несколько месяцев жил на этом корабле человеком при должности, а нынче впервые просидел полвечера просто так, среди людей, которым от меня ничего не было нужно.

Это, оказывается, тоже кое-что стоит.

У трапа меня ждали.

Я это увидел ещё из шлюпки, потому что на палубе, у самого борта, стоял человек с фонарём и стоял неподвижно.

Офицеры полезли наверх первыми, как положено, а я последним.

И, поднимаясь, успел сообразить довольно.

Первое, что мне пришло в голову, было простое. Пришли за мной, и что-нибудь стряслось в лазарете, или Дроздову хуже, или Новицкий недоволен тем, что я болтался на берегу до полуночи.

Я даже выстроил оборону, покуда лез.

Отпуск законный. Списки схода подписаны старшим офицером, и я в них стою. Срок до полуночи, и мы уложились. Скородумов оставался при больных по расписанию, которое я же и писал.

Ничего я не нарушил.

Наверху меня ждал штаб-лекарь Новицкий.

— Явились, — сказал он.

— Так точно, ваше благородие. Виноват, ежели задержался.

— Не задержались, — штаб-лекарь поглядел на часы, которых у него в руках не было, и это вышло у него привычным жестом. — Без четверти двенадцать. Я вас ждал.

— Что-нибудь с больными?

— Ничего. Владимир Гаврилович доложил, всё спокойно. Дроздов ел, дул в свою кружку и просился встать.

— Пустили?

— Дозволил до гальюна с поддержкой, — Новицкий поморщился. — Не про то речь, Андрей Ильич.

Он прошёлся вдоль борта и остановился.

— Завтра вы со мной идёте на берег.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Дозвольте спросить, ваше благородие. По какому делу?

— По делу.

— Ежели мне нужно что-нибудь приготовить…

— Ничего не нужно, — Новицкий поглядел на воду. — Возьмите с собой то, в чём вы обыкновенно ходите. И трубку вашу возьмите.

Вот тут я насторожился по-настоящему.

Трубка. Стало быть, дело медицинское, и не по нашей части, потому что для своих больных трубку на берег не носят.

— За лекаря останется Владимир Гаврилович, — прибавил штаб-лекарь. — Я с ним уговорился.

— Надолго идём?

— На полдня, а может, и на весь.

Я соображал.

За эти месяцы Новицкий ни разу не брал меня с собой никуда.

Он ходил на берег в Копенгагене, и ходил с бароном, потому что тому нужны были языки. Он ходил к береговым властям и по казённым надобностям, и всякий раз один. А я ходил сам по себе, и когда он посылал меня к Маршаллу, он послал меня одного.

А нынче он идёт со мной.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Дозвольте доложить. Мне бы завтра надо к мистеру Маршаллу.

— Зачем?

— Он меня звал. Сказал прийти через день после операции и что у него для меня кое-что есть.

— Что именно?

— Не сказал. Обмолвился только, что не деньги.

Новицкий поглядел на меня и вдруг усмехнулся.

— Вот и славно, — сказал он. — К Маршаллу зайдём вместе.

— Вдвоём?

— Вдвоём, Андрей Ильич, — он двинулся к трапу. — Заодно я на него погляжу.

И ушёл вниз. А я остался у борта и ничего не понял.

Зачем штаб-лекарю брать с собой подлекаря на целый день? Зачем ему трубка, про которую он третьего дня хмыкнул и ушёл? И зачем ему глядеть на английского хирурга, к которому он же меня и посылал?

Дело у него есть, и дело он назвать не хочет.

Ну что ж. Завтра узнаю.

К лазарету я пошёл вниз и на полдороги, у трапа на нижнюю палубу, встретил Лобанова.

Он стоял в тени, у переборки, и так, что я прошёл бы мимо, если бы он не заговорил.

— Доброй ночи, Андрей Ильич.

Я остановился.

— Пётр Севастьянович.

— Погуляли? — Он улыбнулся приветливо. — Оно и правильно. Стоянка короткая, а берег не всякий день.

— Погуляли.

— С господами офицерами.

Он сказал это ровно и буднично, будто отмечая между делом, и я услышал в этом то, что он хотел.

Что он знает, с кем я был. Что он знает, где я был. И что он вообще знает про меня больше, чем ему положено по должности.

— Я к вам по делу, — сказал Лобанов.

— Слушаю.

— Дело, впрочем, недолгое.

Он отлепился от переборки и подошёл ближе.

— Евграф Саввич про вас хорошо отзывался.

Лицо я держал.

Из последних сил, потому что внутри у меня всё оборвалось разом. Евграф Саввич есть человек Российско-Американской компании. Тот самый, который в июле подкупил прежнего Вершинина и взял с меня подписку доставлять уведомления. Тот, которому я отдал сто двадцать рублей при свидетеле, и который расписку дал, а бумагу оставил у себя.

О нём на этом корабле не знает никто.

То есть знает капитан, потому что я ему сам доложил в августе. И больше не знает ни один человек.

А нынче стоящий передо мной шкиперский помощник называет мне это имя посреди ночи и делает это буднично, как говорят о погоде.

— Не припомню такого, — сказал я.

— Припомните. — Лобанов улыбался. — Он вас, Андрей Ильич, рекомендовал. Сказал, что вы человек толковый и обязательный. Он редко про кого так говорит. И вот чего я не понимаю. Груз в трюме принадлежит Компании. Это в бумаге, вы её сами читали, я вам её показывал.

Голос у него сделался задумчивым, и говорил он медленно, будто и вправду размышлял вслух.

— Читал.