Чужой берег

Глава 5

Шли мы вшестером, и шли берегом, потому что Литке уверял, что так короче.

Вечерний Портсмут оказался громче дневного.

Днём тут работали, а вечером отдыхали, я слышал это за квартал. Из открытых дверей несло жареным и пивом, где-то пели, где-то стучали кружками. По мостовой шли толпами, и толпы эти были по преимуществу матросские.

Фонари горели через два на третий, и от этого улица шла полосами.

— Фёдор Петрович.

— А?

— По какому всё-таки случаю?

— Узнаете! — весело сказал Литке и прибавил шагу.

Я спросил в третий раз за вечер и вновь получил то же самое.

В первый раз он отговорился тем, что рано. Во второй тем, что за столом объявят и что объявлять на ходу неприлично. А нынче просто прибавил шагу.

Врангель шёл рядом и молчал, и это тоже было подозрительно.

— Ваше благородие, а вы?

— Я человек подневольный, Андрей Ильич, — сказал барон, глядя прямо перед собой. — Мне велено молчать.

— Кем велено?

— Обстоятельствами.

Сзади фыркнули.

Там шли оба Лутковских. Феопемпт шёл вприпрыжку, потому что при своих четырнадцати годах ходить спокойно не умел.

— А я знаю! — не выдержал он.

— Феопемпт.

— Так я ничего…

— Феопемпт, — повторил Ардалион, и младший заткнулся.

Матюшкин, шедший последним, тихо посмеивался.

По дороге я думал вовсе не о поводе, а о том, отчего меня вообще позвали.

За этим столом нынче соберутся мичман, барон, коллежский секретарь из первого лицейского выпуска и два гардемарина, оба братья капитанской невесты. Все дворяне. Всякий из них по рождению стоит выше меня настолько, что в Петербурге мы бы и на одной улице не встретились.

Я — мещанский сын, подлекарь, класса не имею вовсе и по бумагам числюсь нижним медицинским чином.

С коллежским секретарём, однако, выходит любопытно. Матюшкин по бумагам чиновник десятого класса и во флоте не состоит вовсе, а на шлюпе он волонтёр сверх комплекта, и взяли его по чьему-то письму. То есть при всём своём Лицее он тут на том же положении, что и я, не по штату.

Разница только в том, что ему дают стоять вахту, а мне — никогда.

И вот меня зовут на берег и просят одеться получше.

Ответ я нашёл, покуда мы шли, и ответ был простой: через меня прошёл каждый из них.

При Литке я в августе вскрывал палец его товарищу и после менял повязку. Он тогда держал свечу и мешался. Врангеля я лечил от застуженной шеи и учил останавливать кровь, он с тех пор ходит и переспрашивает. Матюшкина я вытащил из беды дважды, и второй раз вчера. Феопемпту резал нарыв под ногтем в кают-компании, при всех, и он не пикнул.

Я им не ровня. По крайней мере, пока что.

Зато я им нужен, и нужен всякому по своей причине, и за эти месяцы они привыкли ко мне, как привыкают к человеку, который всегда на месте.

Это не дружба. Это что-то другое, чему я и названия не подберу.

Да только идти было приятно.

Таверна оказалась не той, куда ходят матросы.

Стояла она в стороне от гавани — на тихой улице, и была из тех заведений, где кормят приезжих господ и корабельных офицеров. Внизу шумели, а наверху был отдельный зал на четыре стола. Наш стоял у окна.

Литке распорядился заранее.

Нам подали жареную баранину, хлеб, зелень, сыр и какое-то тушёное мясо в горшке — всё это было горячее. От одного такого вида я понял, до чего мне надоела солонина.

Ещё принесли вино и пиво. Феопемпту брат молча придвинул кувшин с водой и переставил вино на дальний край. Мальчишка скривился, но спорить не стал.

Я поглядел на кувшины и придвинул к себе воду.

Вопрос этот у меня решён давно — и решён накрепко. Я не пью.

Не пил в прошлой жизни, не пил и в этой: и причина тут простая. За пятьдесят с лишним лет практики я насмотрелся, во что это обращает людей, и насмотрелся не по книгам, а руками. Я зашивал их, откачивал, вынимал у них из горла то, чем они подавились, и разговаривал с их жёнами в коридоре.

И у меня выработалось стойкое отвращение, которое я никому не навязываю.

Тут, впрочем, я и не мог бы навязать при всём желании.

За столом сидели офицеры, а я нижний чин, и советовать им, сколько пить, было бы не только глупо, но и невозможно. У них своё общество, свои обычаи и своё право.

Так что я налил себе воды и молчал. И, надо отдать им должное, ко мне никто не пристал.

Литке было заикнулся, но Врангель сказал ему что-то вполголоса — и мичман махнул рукой.

— Ну-с, — сказал Литке, поднимаясь. — Господа.

Все притихли.

— Во-первых, — объявил он, — тридцатого августа был день святого благоверного князя Александра Невского.

Матюшкин хмыкнул.

— Мы его не отметили, — строго сказал Литке. — И не отметили оттого, что тридцатого числа мы, господа, шли пятые сутки от Кронштадта, и половина из нас была зелёная.

— Я был зелёный, — уточнил Матюшкин.

— Ты был зелёный, потому мы это дело откладывали. А нынче наверстываем. Александр Невский, между прочим, покровитель русского воинства и небесный покровитель государя, и не почтить его нам стыдно.

Он выпил — выпили все, кроме меня и младшего Лутковского.

— Во-вторых, — продолжал мичман, — пятнадцатого числа годовщина коронации Александра Павловича.

— Так это ж через два дня, — сказал Ардалион.

— Через два. И через два дня будет молебен, будет чарка по списку, будет капитан — всё как положено, — Литке развёл руками. — А по-человечески посидеть будет нельзя. Так что мы это дело празднуем заранее.

— Стало быть, одно с опозданием, другое авансом, — заметил Врангель.

— Именно! И оба раза по уважительной причине.

Я сидел и понимал: всё это — присказка.

Настоящий повод они держали, и держали нарочно, а Литке тянул, потому что ему это доставляло удовольствие.

— А в-третьих, — сказал мичман и сел.

И поглядел на Врангеля.

Барон помолчал.

А потом полез за пазуху и вытащил письмо.

— Пришло вчера с почтой, — сказал он. — Из Петербурга.

Он положил его на стол, и мне отчего-то показалось, что он это письмо за сутки уже перечёл раз двадцать.

— Дело моё закрыто.

За столом стало тихо.

— Совсем? — спросил Матюшкин.

— Совсем, — Врангель поглядел на письмо. — Ни суда, ни разбирательства. Отпущено с формулировкой, что виновный уже несёт службу в дальней экспедиции.