Дивные воды

— Она у нас шаманская! — гордо сказал Михаил.

Зоя Игнатьевна сбледнула.

— Шаманская?

— Ну, не так чтобы волшебная, вы не подумайте! У нас здесь живёт один человек… он хороший человек, Наталья Алексеевна, никогда никому никакого зла не делал, всё только добро! Он из местного народа, из вейцев. Шаман. Говорит с лесными духами.

Веец, выходит. Вот почему мне показалось странным его лицо.

— Здесь живут вейцы? В Дивноводном?

Зоя Игнатьевна вымученно улыбнулась и развела руками:

— Да вот только он один и живёт. А так… в лесу, может быть. Мы туда не ходим.

Я кивнула. Если народ жил старым укладом и молился духам, на нашей огромной земле с ними будут знакомы разве что этнографы и лесоведы, но никак не простые жители Дивноводного. Но вейцы, кажется, продавали пушнину? Впрочем, я могла что-то перепутать.

— Что он умеет?

Тут кошка заворчала на хозяина и спрыгнула с рук. Мы все дружно уставились на неё, а кошка потянулась и выгнула спину — у неё это выходило очень величественно. Потом она с деловым видом подняла хвост столбиком, подошла к дому, понюхала ступени, скривила острую мордочку и нырнула куда-то под крыльцо.

На лице Михаила была написана почти отцовская гордость за свою любимицу. Для лежанки он выбрал место на веранде, миску поставил на подоконник и щедро налил в него сметаны через край, а банку сунул мне в руки.

— Арсенька у нас очень умная! Командировочная, — он хохотнул, явно довольный собственной шуткой. — Чуть где беда, мы Арсеньку приносим, а через месяцок или два забираем. Она всю улицу обойдёт! Ни мышей, ни крыс не останется! Вы не переживайте.

— Спасибо. Так она шаманская, вы сказали?

— А то ж! Уэмо её сам из всего помёта выбрал! Была сопля-соплёй, хилая, голая, я уж думал — в ведро первую и кинуть. А Уэмо сразу её взял. Сказал, будет толк.

Бледная Зоя Игнатьевна тихонько пятилась к калитке. Она явно не хотела бы, чтобы я хоть что-нибудь знала об Уэмо и о том, что местные жители слушаются шамана в деле утопления кошек. К сожалению для неё, я немало служила очищением, и инквизиторские привычки — и образ бойцовой собаки — из меня выветриться ещё не успели.

— И что же ещё умеет ваш шаман?

— Да ну что вы, Натальюшка Алексеевна… какой же он наш… всё пустые деревенские сплетни…

— Всякое умеет, — перебил её кошачий владелец.

Он был по-мужицки дельный, у такого каждое слово — всё равно что штамп. Вот и теперь он принялся загибать пальцы:

— Погоду предсказывает по движениям птиц и ряби на воде. Духи ему говорят, когда заморозки ударят, и когда пойдёт паводок. А один раз он пришёл к Андрею Андреевичу. Помнишь, Зойка, а? Пришёл и сказал громоотвод поставить. Тот побухтел, но поставил. А на второй день после этого ему в дом молнией шандарахнуло!

Я задумчиво кивнула. Положим, предсказывать погоду — не такой уж талант; есть наука такая, метеорология, есть приметы и ноющие к дождю колени, а посвящённых уже на второй ступени учат читать возмущения эфира. Но предсказать место попадания молнии я бы, пожалуй, не взялась. Впрочем, если знать, что будет гроза, ничего не стоит посоветовать кому попало поставить громоотвод. А там — ну куда-нибудь да шандарахнет.

— Со зверьём умеет, — продолжал мужчина. — Лосям соль носит, птицы его любят, всегда может сказать, где рыбу хорошо ловить. Ему цыплят показывают, котят вон. Хорош в этом всём.

— Лечит?

— Ну, как лечит… скорее сказать может, кто издохнет, а кто поправится. Один раз велел санслужбу вызвать, так они тут всё хлоркой усыпали, сказал — так было надо. А лечить — не лечит. Говорит, больно дорого. Только вот с княжной нашей…

Зоя Игнатьевна ткнула его кулаком в бок. Мужчина поморщился, потёр ладонью, посмотрел на меня с сомнением.

— С княжной?

— С княжной, — вздохнул он. — Елизавета Александровна Белозёрова болела той зимой. Плохо болела, Димка вон сказал, надо в город везти, но по такому морозу не ручается, что живой довезёт. И вот она тогда Уэмо позвала. Посулила ему не знаю что, он всех выгнал, про предков её три раза переспросил. А назавтра она уже пошла на поправку.

— Да это совпадение может, — жалобно сказала Зоя Игнатьевна.

Она всё косилась на мои инквизиторские браслеты, и на дне глаз плескалась паника.

— Здоровья Елизавете Александровне, — сказала я спокойно. — Хорошо, что она поправилась. Помочь болящему — это благое дело.

И не стала добавлять, что дело это благое — если, конечно, для того помощник не стал отрицать Бога.

Потом я ещё раз поблагодарила за кошку, похвалила коврижку Зои Игнатьевны и уточнила, простоит ли сметана на улице в нынешнюю погоду или закиснет. Расстались мы все вполне довольные друг другом.

Перед сном я долго читала, вслушиваясь в неясный шелест под полом. Кажется, это кошка вовсю отрабатывала свою сметану. Остаток коврижки я заперла в свою шкатулку для украшений, хотя то было место для серебра, а не для выпечки.

А ночью я проснулась от рыка. Тяжёлого, рокочущего, могучего. Эфир дрожал, и я долго смотрела на люстру и никак не могла понять, почему она не качается.

Рык пришёл издалека. Что бы это ни было, оно было во многих километрах от Дивноводного.