Страница 8 из 82
Сам по себе невоцерковленный художник со странным именем на первый взгляд был не таким уж страшным секретом. Наше государство — светское и дозволяет свободу вероисповедания. Даже в столице можно было найти пару языческих капищ, и мы не более чем следили, что последователи культа не вернулись к старой недоброй традиции умерщвлять козлов, сливать их кровь в кувшин, мешать с вином и принимать эту «священную» жидкость на закате — и даже эта практика вызывала беспокойство не столько из религиозных, сколько из санитарных соображений.
Я и сама пару раз наблюдала издали за такими сборищами. Это не было трудно: хотя иноверцы не посещали церковь, все они были ощутимы в эфире, как и полагается людям. А этот Уэмо был, но его будто бы не было; он не создавал никакого возмущения в эфире — ни светлого, ни тёмного.
Это не было запрещено, конечно. Но такой человек, как Уэмо, заслуживал моего внимания не только потому, что создавал красивых зайцев.
Ещё странный Уэмо и ночной рык в лесу интересно оттеняли тот факт, что церковь Дивноводного была разрушена уже десять лет как, но по-прежнему не отстроена. Отправляясь сюда, я и вовсе не знала, что местная церковь нуждается в ремонте. Не может быть, чтобы об этом не было известно в Ордене. Разумеется, Орден не мог выделить денег немедленно, но всё-таки — десять лет? В посёлке, куда каждый год съезжаются сотни весьма обеспеченных прихожан? Кажется, мне придётся расстроить Веру Павловну просьбой показать счётные книги.
Был у меня вопрос и по самой Вере Павловне, посвящённой четвёртого уровня, невесть как оказавшейся единственной служительницей в местной церкви. И здесь, увы, я не могла не подумать: а точно ли я поняла её взволнованность верно? И не может ли быть, что у неё были какие-то ещё причины нервничать?
«Ты просто придумываешь себе загадки от безделья, — оборвала себя я. — Или ты забыла, какое у тебя теперь служение?»
Я вздохнула. Улица Солёная вокруг меня шелестела сухими листьями, у колонки играли дети. Встречный прохожий — я видела его в церкви, но не знала имени — поздоровался со мной, приподняв над головой старомодную шляпу.
Другое служение. У меня здесь — другое служение. И я нарисовала для незнакомца знак благословения.
Как странно всё-таки, что улица нумеруется не со стороны перекрёстка с Крайней, а со стороны леса — да ещё и начинается с пятого дома, а не с первого. Но люди здесь жили обычные: то яркие огни, то просто светлые пятна, люди как люди. Соседка из одиннадцатого дома вывешивала на заборе ковёр, а старичок из десятого так пригрелся на лавке, что казался умиротворённым покойником.
Я заглянула в эфир и убедилась: просто спит. Не умер, а спит.
Дима всё ещё не вернулся. Сразу после службы Вера Павловна, очень извиняясь, попросила его помощи с какими-то делами, связанными с похоронами, — наверное, речь шла о том, чтобы транспортировать тело из морга. Так я осталась без провожатого, а с учётом отъезда Татьяны, хозяйки магазина, ещё и без шланга и без обеда. Зато познакомилась с зайцем, увидела иноверца, и…
Стоило только подняться на своё крыльцо, как мне наперерез бросилась мышь, а следом ещё одна.
Были они значительно больше той, что я видела в день приезда, и определённо больше, чем я ожидала от приличных домашних мышей. А ещё, как я убедилась пятью минутами позже, они — в отличие опять-таки порядочных мышей, — справились с тем, чтобы открыть хлебницу. От оставшейся с вечера краюхи не было ни следа.
Я постояла на пороге, не снимая пальто и покачиваясь с носка на пятку. Зайцы, иноверец, церковь, Вера Павловна, шланг. И мыши. Мыши влезли на мой обеденный стол. Мыши бегали по моему дому своими маленькими мышиными лапками. Мыши — твари Божьи, и желать им смерти… нет, думаю, мышам всё же позволительно.
И я поскорее, пока не передумала, натянула обратно сапоги, заперла дверь, перешла дорогу и нажала на звонок забора напротив.
Сперва стукнула дверь, потом я услышала неразборчивое ворчание, а потом резко распахнулась калитка — и недовольное лицо Зои Игнатьевны озарила фальшивая радость.
— Натальюшка Алексеевна!..
— Здравствуйте. Вы упоминали, что к вам можно обратиться с просьбами бытового характера?
— Конечно, Натальинька Алексеевна. Конечно!.. У нас здесь все всех поддерживают. Так принято. Что вам нужно? И как вам нравится Дивноводное?
— Прекрасное Дивноводное. Я могу одолжить у вас мышеловку?
— Мышеловку?..
— Лучше несколько.
— Несколько мышеловок?..
— Именно. От мышей, Зоя Игнатьевна. В доме мыши.
— Ах, мыши! Вы не обессудьте, Натальичка Алексеевна, мы вовсе об этом не подумали!.. Дом стоял пустой, и мыши… Вы не переживайте, пожалуйста, не переживайте. Я уже к вечеру принесу вам мышеловку. Всё сделаем! Может быть, угостить вас коврижкой? Только из печи!
Я не стала отказываться от коврижки. Стараниями мышей хлеба у меня больше не было, как не было и настроения возиться с тестом в инфестированном грызунами доме. Зоя Игнатьевна вынесла мне целую половину ковриги, бережно завёрнутую в тонкое кухонное полотенце.
Я поблагодарила и начертила благословляющий знак, а на прощанье напомнила:
— Про мышеловку. Может быть, всё-таки не одну?
— О, не переживайте, — Зоя Игнатьевна расплылась в нервной улыбке. — Это прекрасная мышеловка! Её одной точно будет достаточно.
???
Мышеловку звали Арсу́, «Арсе́нька», она была трёхцветная с зелёными глазами и совсем мелкая, как едва подрощенный котёнок.
Арсу принесли с чрезвычайной торжественностью, на руках — кошка терпела это с удивительным для кошки смирением, только запускала в руку хозяина когти то одной, то другой лапой. Зоя Игнатьевна с не меньшим пафосом продемонстрировала кошкино приданое, в том числе изодранную когтями лежанку, похожую на вынутое из почившего кресла сиденье, а также глубокую миску в цветочек и литровую банку сметаны.
— Оставьте дверь приоткрытой на ночь, — велел мне кошачий хозяин, Михаил. — Арсенька вам быстро всех передавит. И не переживайте, если её долго не будет. Она гуляет сама по себе.
Кошка смотрела с хозяйских рук то ли на меня, то ли на сметану. Я смотрела на кошку. В Ордене разводили бойцовых собак, которых инквизиторы обучали бросаться на гостей и вгрызаться в них мёртвой хваткой. Это были крупные, мощные собаки, с видимой мускулатурой и пастью, в которую страшно заглядывать. Такие да, могли бы задавить кого угодно. А кошка?..
— Красивое имя, — сказала я вместо того, чтобы усомниться в её охотничьих способностях.