Дивные воды

Уроки я отвела, пребывая в том душевном состоянии, когда из трёх сказанных слов сознания достигают два, но одно из них — не то, что произнёс собеседник. Стыдно признаться, но я допустила ошибку в цитате из Постулата, перепутала Андрея Незваного и Андрея Названного, а в обсуждении отражений в эфире очевидно запутала учеников только больше. Если бы я была Петром Васильевичем, я сочла бы уместными беседу дисциплинарного плана и лишение привилегии обедов в школьной столовой, благо лишить меня какой-нибудь премии он никак не мог бы, потому что платит служителям Орден.

Пётр Васильевич, однако, за обедом лебезил, лично доливал мне чай и нервно извинялся за всё сразу: низкую успеваемость учащихся, маленькие классы и даже то, что для моих уроков не был закуплен «демонстрационный материал», что бы это ни было. Я вяло кивала, думая о своём. И только минут через десять сообразила, что такой пугающий эффект на директора оказало вовсе не моё опоздание, а то, что школьники при уборке двора воздвигли над кошачьим захоронением снежный монумент, и именно так Пётр Васильевич узнал о стихийно организованном на его территории кладбище.

— Это совершенно безопасно, — уверила его я.

И понадеялась, что Соня Чернова, наученная своим дядей невесть чему, не решит сотворить над почившей кошкой каких-нибудь своих ритуалов.

Последней группой в тот день у меня были ребята, которых я внутри себя называла «отстающими» (чего, опять же, не следует делать хорошей служительнице знанием, ведь в душе каждого ищущего скрыты сила и способность к росту). Ребята маялись и затруднялись в ответ на все мои вопросы, а я маялась и затруднялась в ответ на их громогласное молчание. Разошлись мы, взаимно недовольные друг другом: мне претило жаловаться на результаты собственной профнепригодности директору, но и погружаться в Тайное знание при таких пробелах в Богословии было затруднительно.

Важнейший навык каждого, кто решил прикоснуться к магике, — умение освободить сознание от оков всяких конкретных ощущений и возвести их в чистые идеи. При должном старании это доступно совершенно любому человеку; я не раз и не два проводила упражнения посвящённых разных уровней, а также помогала увидеть сияние эфира неподготовленным людям. Расслабление, должный настрой и душевное стремление — вот и всё, что требуется начинающему; однако, сложно создать настрой, если человек не понимает половины из сказанных тобой слов и даже не пытается их понять.

Свобода сознания. Чистота намерений. Абстракции и идеи. Контроль. Внутренняя тишина. Контроль…

Я в порыве слабости постучалась лбом о доску и принялась с ожесточением смывать с неё свои схемы.

Что уж дети — если в моём собственном сознании творилось то, что в нём творилось!

Рыба. Плавающие тыквы. Чешуя на столе. Рыба, которой не было. Тыквы, которые не плавали. Чешуя, которая взялась из ниоткуда. Я умею отличать видения от жизни, и ничего из этого не было видением, но и правдой это быть никак не могло.

А ещё Евгений Рябов, тело которого исчезло из морга на земле, где шаманы умеют возвращать мёртвых. И «воскрешённая» княжна, которая считала нас с ней похожими.

Я по-прежнему не чувствовала в себе ничего нового — кроме привычки нырять в эфир едва ли не каждые десять минут и пристально вглядываться в собственную тень.

Всё это решительно никуда не годилось. Переворачивающим стулья школьникам я грозно пообещала контрольную работу и перевыставление по её итогам оценок по Богословию в аттестате. Потом я столь же безжалостно велела дежурным лично отчитаться об уборке в классе техничке Марии Игоревне и сочла, что на сегодня мои способности к служению окончательно исчерпаны.

К счастью, Дима меня не встречал. Вышло бы до крайности неловко. Я завязала шарф плотнее, подняла воротник пальто, сунула руки в варежки и зашагала к дому вейского шамана Уэмо.

Я должна быть ему благодарна, и я благодарна. Но ему придётся ответить на мои вопросы. Он расскажет мне всё в подробностях, даже если ради этого мне придётся напомнить ему о гневе Ордена, который может обрушиться на иноверца, практикующего дурные ритуалы.

Снег был белый-белый, только на крышах здесь и там темнели круги и полосы, оставленные дымом от печных труб. Белые шапки пухли на заборах и свешивали бока в разные стороны. Снег налип на почтовые ящики и примёрз — в одном месте жители счистили его скребком, обнажив выписанным чёрным по голубому номер дома, но большинство заборов стали теперь безымянными.

К дому шамана не была почищена дорожка. Снег лежал сплошным белым ковром, сияющий и почти нетронутый — виднелись только редкие кошачьи следы-точки. Синий заяц тоже был весь облеплен снегом; любопытно стригущие уши превратились в сугробы, а зажатая в зубах травинка — в веточку хлопка. Заяц припал к земле, все четыре лапки и хвост замело.

Уэмо говорил, что я для него свечусь, как фонарь, и ему это бьёт в глаза. В этот раз он, однако, не счёл нужным выйти и начать на меня ругаться. Я по-прежнему не могла услышать его в эфире, но дымок над трубой тянулся, а шаман всё-таки не был княжной, и назначать встречу с карточками здесь было не нужно.

Я ступила в снег, ломая галошами наст. Провалилась почти по колено — тьфу, что бы ему не чистить дорожки, как это делают все нормальные люди! — кое-как выбралась к калитке и с силой постучала.

???

— Уэмо! Уэмо, откройте. Уэмо!

Я замолотила сильнее. Шапка снега поползла с забора и ухнула вниз. Где-то закричала птица.

— Уэмо!

Я прислушалась. Дверь не скрипела — но я не помнила, скрипучие ли здесь двери. Снег не скрипел тоже. Хотя кто его знает, до чего вейский шаман договорился со своими духами?

— Уэмо!

Где-то забрехала собака. Я дёрнула калитку в одну и в другую сторону — её пришлось бы здорово раскапывать, чтобы открыть, но помимо прочего она была ещё и заперта: в щель виднелся переброшенный крюк.

Я прищурилась. Взлом — нарушение закона, а я — негодная служительница.

Совесть моя спала крепким сном.

Мне понадобился от силы десяток секунд, чтобы найти в эфире тень крюка, выпутать его из кольца и подтолкнуть вверх. Звякнуло.