Дивные воды

Внутри церкви обнаружилось небольшое квадратное помещение, в котором какой-то мальчишка торговал с самой простецкой школьной парты свечами. Стены над ним были любовно расписаны рыбами, серебряными и цветными, весьма изящными — кажется, похожую я видела на флюгере на доме напротив. Наверное, это был какой-то местный символ.

Запас свечей был выложен здесь же, в высоком, до самого потолка, резном шкафу с прозрачными дверцами. Я прищурилась: убранство богатое, на росписи и ручках позолота, и свечи, как полагается, литые, квадратного сечения — но кривоватые, явно не купленные в мастерской Ордена, а сделанные на месте.

Это, впрочем, не возбранялось. Большой ящик для пожертвований — с табличкой «На храм» — тоже ничем не противоречил Учению. А вот то, что внутренние двери открывались не в парадный зал, а во что-то вроде сарая для лошадей, сложно было назвать правильным.

— Старая церковь обрушилась, — вполголоса пояснил мне Дима. — Лет десять назад.

— Обрушилась?

— Прямо во время службы, четыре человека погибло. Врата и свечную восстановили, а это всё временное.

«Временное», очевидно, стояло здесь уже десять лет: на месте зала служения местные возвели деревянное прямоугольное помещение с торчащими здесь и там колоннами-брёвнами. Хотя прихожане постарались придать ему должный вид — стены завесили тканями, над алтарём разместили картины и зеркала, полы начищены до блеску, здесь и там резьба, — потолок был слишком низок для такого большого помещения и давил на плечи. Алтарь выглядел достойно, парадно, а вот вместо скамей в зале стояли разномастные стулья. Те, что я успела тронуть, слегка качались.

Служительница заметила меня сразу же, стоило мне войти. Я кивнула ей, села с краю в четвёртом ряду. Не слишком близко, чтобы не мозолить глаза; не слишком далеко, чтобы не показать пренебрежения; в проходе, чтобы иметь возможность подойти, если ей потребуется меня подозвать.

— Наталья Алексеевна, — она подошла ко мне сама, нервно улыбаясь. — Наталья Алексеевна! Большая честь.

Я встала, мы пожали руки. Служительнице было чуть за сорок, она была невысокой кудрявой женщиной с очень мягким, бархатным выговором.

— Вера Павловна, — сказала она. Голос немного дрожал. — Можно просто Вера.

Я снова кивнула. Начертила благословение, как равной. Она ощутимо расслабилась, улыбнулась уже дружелюбнее.

— У вас здесь очень спокойно, — сказала я. — Так легко дышится… Я могу попросить вас показать мне кладбище? На следующей неделе. В любой день, кроме четверга.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Может быть, во вторник? Вам будет удобно во вторник? Завтра у нас похороны. Если вы захотите присутствовать…

— Вы ведь уже говорили с родными? Тогда это будет неуместно. Я обращусь о покое позже, если вы не возражаете.

— Конечно, Наталья Алексеевна. Конечно! Вы располагайтесь, пожалуйста. Я отойду? Мне нужно ещё поговорить с чтецом…

Я начертила ещё одно благословение, и Вера Павловна спиной вперёд отступила к алтарю.

Я вздохнула, прикрыла глаза. Дима — молчаливый свидетель этой неловкой сцены — делал вид, что ничего не заметил и занят исключительно тем, что подкладывал под ножку стула сложенный обрывок газеты так, чтобы стул перестал качаться.

Мне легко было понять нервозность Веры Павловны — это не значило, конечно, что я её одобряла. Вера Павловна была посвящённой всего-то четвёртой ступени. Первые три ступени в Ордене называли послушническими, и они не давали права на служение; строго говоря, таких людей было даже не совсем верно называть посвящёнными. Четвёртая ступень — низшая из тех, что позволяют человеку наставлять, то есть вести еженедельные службы, разъяснять прихожанам Учение, принимать покаяния и проводить самые простые из таинств. Для служения знанием — преподавания — требовалась ступень не ниже седьмой.

Быть единственной (и, значит, старшей) служительницей в церкви, пусть даже небольшой, — большой успех для Веры Павловны. Конечно, она хочет сохранить за собой эту должность, а не стать моей помощницей или и вовсе получить низложение, если что-то в её работе мне не понравится.

К счастью для Веры Павловны, я никогда не мечтала о том, чтобы служить наставлением. Говоря откровенно, об учительстве — тоже. Но один только Бог знает, каким из наших мечт надлежит сбыться.

— Почему она вас боится? — негромко спросил Дима, наконец справившись со стулом.

— Вам показалось, — ровно сказала я.

— И всё-таки?

«Если я отвечу, ты тоже будешь бояться, — могла бы сказать я. — Так же, как она. И как Зоя Игнатьевна, которую явно предупредили, кого она встречает. И как директор местной школы Пётр Васильевич, который ждёт моего вводного урока в четверг и уже сейчас наверняка пугает мной детей. Потому что даже четвёртая ступень приближает Веру Павловну к Богу, а одиннадцатая и браслеты экзорциста делают меня Его карающей рукой».

— Давайте слушать, — сказала я вместо этого. — Скоро начнётся.