Страница 55 из 82
«О» вышло самым настоящим «о»: поскольку подходящей этажерки в доме не было, мы так и не придумали ничего умнее, чем вынести всё это безобразие на улицу и составить на табуретки и поленья до полного замерзания, когда можно будет ссыпать вареники в кульки и убрать на хранение.
В этот замечательный план, увы, закралась ошибка. Ошибку звали Арсу.
Она, как и полагается кошке, бродила сама по себе, хотя я запускала её в дом по первому же мяву, делилась мясной обрезью и лично для неё покупала сметану — я полагала, что кошка собирает мзду со всех окрестных домов. От поглаживаний она царственно уворачивалась, но и когтей не распускала.
До того момента, как увидела вареники.
Вареники показались Арсу не иначе Божественной ягодой. Она успела украсть четыре штуки, прежде чем Дима наловчился кидаться в неё снежками. Я не попала ни разу, зато слепила маленького смешного снеговичка и поставила его на место сгинувших вареников.
Потом Дима принёс из дома стул и табурет. И мы сидели с ним на заснеженном дворе, как два дурака, и охраняли вареники от кошки.
Куртка пахла лекарствами и спиртом. Я не удержалась и высушила его варежки через эфир, а он ругался и грел мои пальцы в своих ладонях. Я снова смеялась и розовела ушами, а потом неловко воевала с запутавшейся в слоях шарфа косой.
Дима распутал шарф, пригладил мои волосы, легонько дёрнул за кончик. Потом поцеловал — и мы медленно, холодно целовались среди снега и вареников, пока у меня не зашумело в голове.
У него была мягкая борода. И добрые глаза. И весь он целиком был уютный и славный, но у меня всё равно пекло губы, а ещё я казалась себе ужасно, ужасно испорченной, и надо было, наверное, что-нибудь сказать, но…
Он поцеловал меня ещё раз, настойчивее. Я неловко тронула языком его губу, он аккуратно прикусил в ответ мою, и у меня стыдно задрожали коленки. Пар от нашего дыхания смешивался и превращался в иней, на мягкой бороде Димы стаивали снежинки. Носу холодно, а губам жарко. Пальцы мёрзли — я оставила перчатки в доме и поленилась за ними вернуться, — а в животе каталось что-то тёплое.
Много позже я пробовала разобрать, что в тот момент чувствовала. Это было совсем не так легко, как кажется романтикам.
Было тепло и нежно, и я плыла от его внимания, от твёрдых объятий, от очевидного интереса и от прикосновения губ. Моё тело хотело всего этого и много большего, плыло и отзывалось, и коварный внутренний голос шептал: сейчас можно просто забыть обо всём остальном.
Забыть. И забыться.
Наверное, из этого голоса происходят супружеские измены. Слабые люди, в которых не достаёт духа и воли, позволяют себе не думать об ответственности за собственные решения и предательстве того, во что сами клялись верить. Это низко и отвратительно, и даже самое искреннее покаяние не может искупить совершённых ошибок.
Я ведь любила другого, любила много лет. Теперь между нами всё умерло, но ведь оно — было. И то, что я вот так просто с кем-то другим… это неправильно, невозможно, так не должно быть. Я ведь никогда не была женщиной для лёгких отношений и случайных связей. И всё происходящее — это порочит меня, это оскорбляет Диму, это…
В тот момент я не была способна всё осмыслять такие вещи, поэтому просто спрятала лицо в его шарфе.
— Я инквизитор, — растерянно сказала я то единственное, что была способна сформулировать.
— Да-да, я помню. Ведущий специалист по светящимся собакам!
Я пнула его по голенищу сапога. Он цокнул языком и погрозил мне пальцем. Возмутительное поведение; я была чрезвычайно обижена; не знаю, как так вышло, что мы опять поцеловались.
А он хорошо целовался. Скотина, никакой заботы о душевной чистоте ближнего. Может быть, если бы он не улыбался вот так, я бы смогла всё это прекратить.
«У меня и так было три десятка возможностей», — мрачно подумала я. Честность с самим собой была одной из добродетелей, необходимой для всякого ищущего истины.
Я ведь уже решила, что мне тоже что-нибудь можно, да?
Может быть, в верхних слоях я отвечу за свою слабость и душевную грязь, а теперь мне надлежит прочесть молитву и провести несколько часов, дыша эфиром. Вместо этого я зажмурилась покрепче и поцеловала его первая, напористо и нагло.
Обвила шею руками, привстала на цыпочки, потёрлась носом о его нос. Укусила его губу, рассмеялась, когда Дима мне отомстил. Подёргала за широкие спаниэльи уши его шапки, он запихнул косу мне в шарф, но она немедленно выбилась обратно и встала торчком.
Нельзя ведь считать грехом то, что я позволю себе немного…
— Твою мать!
Я вздрогнула, отпрянула и потянулась силой к браслетам. Серебро потекло, покорное моей воле, от блеска снега вокруг болели глаза, и я никак не могла найти взглядом гостя.
Вместо этого я увидела лежащую в снегу крышку, разбросанные вареники и кошку, тянущую лапу уже к другой доске.
— Фу! Ша! Брысь! Да что ж ты за… так, Наташа, а ну-ка подержи варежки!