Страница 50 из 82
Мы как раз миновали поворот на Солёную. В ночной темноте, разбиваемой только фарами и редкими фонарями на чужих верандах, я сама легко могла бы пройти мимо. Но то я, а Дима не был в этих местах случайным гостем.
— В Ёрш.
— В Ёрш?..
— В больницу.
— Зачем… в больницу? Уэмо…
Я растерялась и не договорила. Уэмо — не служитель исцелением. По правде, я даже не могу точно объяснить, что именно он делает и как. Но я ведь больше не умираю, верно?
— Уэмо не врач, — сухо сказал Дима.
— Но…
— Не говори под руку, умоляю.
Я смешалась. Дима выглядел сердитым, говорил отрывисто и нервно постукивал по рулю пальцами. Странный такой.
На самом деле, не так чтобы я отлично себя чувствовала. Больше всего хотелось заползти под одеяло и забыться — и я не отказалась бы, конечно, от того, чтобы кто-нибудь затопил в доме печь и принёс мне толчёной картошки с молоком. Меня всё ещё мутило, в глазах плясали мухи, тело болело и жаловалось.
В Ордене я непременно зашла бы к служителям. Немного ворчания, тёплые руки на коже, всплеск эфира — а дальше мне рекомендовали бы немного отдохнуть, и уже назавтра можно было бы спокойно вернуться к работе. Обычная медицина, к сожалению, была делом куда менее приятным. Последние пятнадцать лет я бывала в поликлинике только для того, чтобы обновить прививки, и с удовольствием продолжила бы эту традицию.
За окном мелькали кедры. Лиственные деревья совсем облетели и потерялись в хвое смешанного леса, будто их и вовсе не было. Мы миновали автобусную остановку с оленем, свернули на шоссе. Навстречу прогромыхал длинный грузовик — и только тогда Дима разжал челюсти и шумно выдохнул:
— Ты меня напугала.
— Бу, — неуверенно сказала я.
Он не рассмеялся, только глянул на меня через зеркало заднего вида и сжал пальцы на руле.
Я его напугала. Он — испугался. Это было неловко, но вместе с тем немного приятно: за меня давно никто не пугался. Инквизитор — опасная работа; семье я не рассказывала подробностей, а другие служители привыкли к гостям не меньше меня.
— Так не должно было быть. Это… можно сказать, несчастный случай.
Или моя собственная дурость. Дурость больше, чем случай, но Диме об этом знать необязательно.
— И часто с тобой такое бывает?
— Первый раз.
— Что с этим делают? Орденские лекари?
— Ничего не делают.
— Почему?
Я пожала плечами, но он, наверное, этого не видел.
— Это не болезнь, — наконец сформулировала я. — Я неверно оценила свои возможности, поэтому…
Дима сказал себе под нос что-то грубое — я не расслышала слов, но это точно не были комплименты. Зябко дёрнула плечами, попыталась устроиться поудобнее. Пальто в машине задралось и скосилось, но у меня никак не получалось его поправить: тело отзывалось на каждое движение болью.
Может, Дима и прав со своей больницей. Хотя что обычный врач сделает всего-то с россыпью синяков? Разве что посоветует в следующий раз падать аккуратнее.
— Включить печку?
— Не знаю…
Что точно произошло дальше, я не помнила — кажется, моя голова была даже менее светла, чем думалось в начале. Я просто моргнула, пальто оказалось сложено на огромном белом ящике с загадочными врачебными штуками, на мне лежал клетчатый плед, а машина скользила по дороге дальше.
— Дима?..
— Не понимаю эти ваши орденские штучки, — сказал он, будто не расслышал вопроса. — Помирать вот так — это тоже Тайное знание?
— Да нет же! Просто… я совсем недавно сошла со ступеней. Моя сила иссякает. Я неправильно оценила свои границы…
Дима скосил на меня взгляд, а потом снова отвернулся.
— У нас в училище был один служитель. Лет тридцать, может чуть меньше. Обычный, мужик как мужик. Анатомию хорошо сдал, вообще такой… увлечённый. А в больнице его как-то пациент узнал. Благодарил, руки тряс. Что-то там с сердцем у него.
— Плакал?
— Кто, пациент?
— Служитель.
Дима хмыкнул.
— Не знаю.
Кедры проносились мимо, сливаясь в одну рыже-чёрную стену. Мохнатые верхушки лежали кружевом поверх серого неба. Ночь была облачная, не видно ни звёзд, ни луны.
— Я плакала неделю. Или больше, не помню. Это в августе было, лето, закаты эти кровавые. А я ревела белугой, собирала вещи и ревела, Костя говорил…
Я запнулась, но не договаривать теперь было бы глупо.
— Мы встречались с ним, долго. У него было посвящение на две недели раньше моего, и он справился, молодец. Говорят, у него хорошие шансы стать магистром. У меня тоже… были.
Я знала, конечно, что могу и не стать магистром. Все это знают; это высота, доступная единицам. Я умела представить себе будущее и без магистериума.
Тогда я ещё не знала каким будет моё последнее посвящение.
…Мы отдаём себя служению. Оно одно становится нашим космосом, оно одно владеет нашими душами. Всякая иная привязанность должна быть сожжена, чтобы…
Там была она — тёмная комната. Чернота безо всякого света. В ней нужно было развести пламя — из всего, что было тебе дорого. Отказаться от семьи, от дома… от любви.
Я сидела там, в темноте, и знала: за дверьми комнаты меня ждёт Костя. Костя, который две недели назад символически сжёг в такой комнате меня — а потом пришёл в нашу квартиру и сказал, что это посвящение проще всех, что были раньше.
А я была слепа. Я ему верила.
???
В больнице Ерша было тихо — в приёмном мы были одни, и горела только половина ламп. Диму встретили, как родного: он сдал меня с рук на руки рентгенологу, а сам убежал обсуждать со старшей медсестрой всё то, что ему нужно было из обеспечения, «раз уж всё равно приехал».
Врач был угрюм и неразговорчив — неудивительно, по такому-то времени; судя по часам в коридоре, была как раз середина ночи. Клеёнки пахли спиртом и чем-то кислым, в комнате было здорово холодно. Потом, пока готовились снимки, уже другой доктор светил мне в глаза фонариком.
— Два ребра, Димка, — укоризненно сказал рентгенолог. — Ты чего с ней делал-то?
— Качал, — мрачно буркнул он. — Хрен знает сколько.
Врач посмотрел на меня внимательнее. Наверное, для человека, едва не отдавшего Богу душу, я была подозрительно бодра.
— Служительское, — лаконично пояснил Дима.
— Хм. Ну, девушка, пойдёмте, бинтов на вас намотаем. Тугая повязка, двигаться медленно и аккуратно, тяжести не поднимать, спать на спине! А так-то всего два ребра, трещины без смещения. Молодец Димка.