Страница 2 из 82
От него я узнала, что землю к северу от Дивноводного выкупили сами Белозёровы, и что по весне они собираются строиться — наверняка отгрохают целый дворец. А в павильоне в посёлке шесть кранов, хотя в самой Государственной Здравнице только четыре, а вода номер три, которой там нет, и вовсе самая полезная из всех и воняет на всю округу. А в ванны по лету нужно записываться ещё с вечера, зато теперь-то — раздолье, купайся — не хочу! Только полотенца нужно приносить свои, казённые Марфа Валерьевна сдала по описи. А вот видите резной дом? Какие наличники, ну чисто птицы! Золотые руки! Егор Борисович, мастер-то, уже лет пять как помер, а эти всё летят, летят…
Шоссе вело к Афанасьевской здравнице, а посёлок касался дороги только самым краешком: здесь как раз стоял дом с резными наличниками, деревянный павильончик со столами, где по лету наверняка торговали ягодами и пирожками, и монументальная остановка. Мозаика на ней изображала оленя, рога которого превращались в рябиновые ветви. Олень был окружён серебристыми рыбами с большими глазами. Красиво.
Здесь надлежало повернуть, и дальше Андрей Андреевич вёз меня по улочкам посёлка, сыпя фамилиями, как овёс высыпается из разрезанного мешка. Никакой городской геометрии в этой части Дивноводного не было и в помине, церковь торчала на площади, в соединении сразу пять дорог, а улица Солёная буквально заканчивалась нигде: отведённый мне дом носил номер восемь, а стоящий слева от него шестой был окружён сплошным лесом.
— Заболтал? — высокая сердитая женщина погрозила водителю пальцем. — Натальюшка Алексеевна! Принимайте хозяйство.
Андрей Андреевич помог мне вытащить из багажника чемоданы, но никуда не уехал — так и устроился у забора, пожёвывая какую-то сухую травину.
— Наташин дом! — торжественно объявила женщина. — Здесь раньше тоже жила Наташа, Наталья Степановна Быкова, прекрасная, прекрасная женщина, золотые руки!
— Умерла? — строго спросила я.
После покойницы пустой дом надлежало почистить, и я не была уверена, что местная служительница хорошо с этим справилась.
— Что вы такое говорите! К сыну уехала, в город. Осенью они приезжали, забрали остаток вещей. Дом под продажу, но то, сами понимаете, не раньше весны… пока он у нас на доверительном управлении.
Я кивнула. Осиротевший дом — это куда лучше, чем мертвячий.
Да и сам дом был хорош, упрекнуть Дивноводное в дурном гостеприимстве не смог бы даже Пашка. Да, дорожку мне перебежала мышь — но была она совсем мелкая, и к тому же не крыса. Забор был крепкий, на дорожке — следы недавней прополки. Под раскидистой яблонью приютилась садовая скамья, безо всяких изысков, но крепкая. Кусты боярышника щебетали голосами непуганых птиц.
Вход был сбоку, перед крыльцом настелили новые доски. Дом начинался с холодной веранды, забранной мелкими квадратными стёклами. Сюда чья-то рука повесила весёлые занавески, вряд ли новые, но довольно приличные; перед дверью постелили коврик, а рядом поставили огромные резиновые сапоги.
Дальше была прихожая с умывальником и слегка покосившимся шкафом и пара дверей к удобствам — я оценила натёртые полы и стянула туфли. В доме властвовала странного вида железная печь с огромным баком для воды над ней, а в спаленке помимо кровати поместились книжные полки, письменный стол и ещё один шифоньер, брат-близнец шкафа из прихожей. На стенах — симпатичные голубоватые обои, большое зеркало. На крашеных досках пола лежал тканый ковёр, из стёганого одеяла на кровати задорно торчала подушка. Занавески на окне приветственно колыхались бахромой.
Встречающая торжественно щёлкнула выключателем, и зажглось сразу всё одновременно: и люстра на два рожка, и настольная лампа, и торшер.
— Здесь погреб, — она отставила в сторону стул и показала мне на кольцо в полу. — Мы уж собрали для вас разного, морковочки, свёколки, картошки пару мешков, грибочков солёных и мочёных… огород тут у Наташи есть, за домом, но в этом году там и не сажали ничего. Но вам если что нужно из такого, хозяйственного, вы мне говорите, всё найдём! Все всех поддерживают. У нас здесь так принято.
— Спасибо, — я кивнула. — А зовут вас?..
Женщина хлопнула себя по лбу:
— Вот ведь! Зоя, Зоя Игнатьевна. Я вхожу в совет посёлка, а живу в пятом доме, это как раз напротив. Вы как что — заглядывайте!
— Спасибо, — повторила я. И напомнила: — Мне бы ключи.
Зоя Игнатьевна принялась торопливо ощупывать карманы:
— Да-да. Конечно. Держите.
???
Из комнаты Зоя Игнатьевна отступала спиной вперёд, а в окно веранды я хорошо видела, как она напустилась на водителя. Слов было не слышно, но я могла примерно догадаться об их сути по накалу страстей: наверняка было сказано что-то об уважении к Ордену, силе Тайного Знания и о том, что недовольная экзорцистка вроде меня может напустить на глупого человека болезнь или проклятие спущенного колеса.
Моему доброму имени наверняка не помогло то, что в дороге я спрашивала Андрея Андреевича о местном кладбище. Правда, ничего интересного я не узнала: кладбище и кладбище, Бог его знает, сколько там покоится народу.
Наверное, мне следовало наведаться туда сегодня же. Но в посёлке есть церковь, а при церкви — я наводила справки, — служительница, посвящённая четвёртой ступени. Не стоит ожидать, что на кладбище что-то окажется не в порядке, или уж по крайней мере — что мне удастся обнаружить это сразу.
А вот поговорить со служительницей мне, конечно, стоило. Познакомиться, посмотреть алтарь, предложить свою помощь (вежливо, но без лишнего энтузиазма). Но на дворе всё-таки суббота, а значит — завтра се́дмица[1] и еженедельная служба. Во-первых, не следует сегодня мешаться в церкви. Во-вторых, не далее чем завтра мы в любом случае встретимся.
Наконец, я могла бы посетить школу. Именно ради школы меня и пригласили в Дивноводное: четвёртая ступень посвящения не позволяла местной служительнице выбрать стезю знания, и вот уже третий год в Дивноводном подростки не изучали науки Ордена. Едва ли кто-нибудь из них очень об этом печалился, но закон требовал иного; в школе мне будут рады чрезвычайно, и все эти занавески, картошка и загодя затопленная печь были тому подтверждением.
Но работает ли местная школа по субботам? В моих сопроводительных бумагах об этом ничего не было сказано.