Страница 88 из 106
Оншо довольно кивнул. Я пригубила напиток — это оказался жирный до отвратительного бульон с незнакомыми травами. Эфир, впрочем, убеждал меня в том, что это полезно.
— Для ритуала время — полночь, — сказал Оншо.
Я кивнула. Об этом мне говорила Соня.
— Маше объяснит лучше. Маше много знает. Пока жди, Наташе́. Или вон… рисуй. Любишь рисовать?
Я нахмурилась и проследила за взмахом его руки. Один из тех двоих, что склонились над столом, как раз поправил лампу — и я вздрогнула, зацепившись за лицо.
Это был высокий, нескладный человек ближе к пятидесяти, светловолосый, с усами щёткой. Конечно, мне было знакомо это лицо — но казалось совершенно чужим его выражение.
Брови будто расслабленно разъехались в стороны, лоб рагладился, в глазах исчез прищур, зато появилась серебристая мыльная дымка. По губам блуждала мягкая улыбка, щека выпачкана графитом — наверное, он сломал карандаш при рисовании, растёр грифель пальцами, а потом увлёкся и тронул лицо.
Человек рассеянно моргнул. Неуверенно улыбнулся. И позвал негромко — я прочла по губам:
— Наталья Алексеевна?..
???
— Вы очень изменились, — произнёс этот человек, рассматривая меня пристально и со странной нежностью, как будто я была тёплым воспоминанием из далёкого полузабытого прошлого. — Вы смотрите иначе…
— Могу сказать о вас то же самое, — сдержанно ответила я.
Я надеялась, что мне удалось сдержать в голосе дрожь.
Человеческой душе свойственна константность. Не абсолютная, конечно же; все мы меняемся с течением времени и порой уходим от своего прошлого так далеко, что не остаётся и следа. Бывают и события, которые ломают людей резко и безвозвратно. И всё равно контраст этого Ильи Лыткина с прежним был столь разительным, что я уже дважды сотворила экзорцизмы, убеждаясь, что человек передо мной не одержим.
Тот Лыткин, что встретил меня одним ноябрьским днём у калитки и убеждал пересчитать все трупы на местном кладбище, носил ярко-оранжевые штаны, пижонски перебрасывал длинный хвост шарфа через плечо и с щеголеватым поклоном преподнёс мне взятку в виде перевязанной розовым бантом коробки конфет и серебряной иглы с черепушкой, очевидно приобретёнными заблаговременно. Он был всё время в движении: то широко, убедительно жестикулировал, то постукивал пальцами по портфелю, то вытаптывал в снегу одни ему ясные фигуры, то отбивал каблуком модных городских туфель какой-то ритм. Тот Лыткин много и легко болтал, фонтанировал энергией и харизмой, живо интересовался моим мнением о минеральных водах и местной ребятне, а потом сочинял в тишине гостиницы вольное переложение увиденного и услышанного — так, чтобы сложить из него образ, который понравится его заказчику.
Этот, новый, Лыткин расслабленно и почти неподвижно сидел перед низким вейским столом на брошенной на пол вытертой шкуре, по которой я уже не могла понять, с какого зверя она снята. На столе перед ним были хаотично разбросаны листы, испещрённые полосами, линиями, волнами, кругами и треугольниками.
Похожие узоры украшали тот ковёр, на котором я очнулась, когда Уэмо позвал меня из эфира. Что тогда, что теперь они были разбросаны безо всякого порядка, но я откуда-то точно знала, что галочки-птицы кружат рядом с прикрытым толстой линией квадратом, обозначающим цимь.
— Тулле показывает мне знаки, — мягко улыбнулся странный новый Лыткин. — Мне кажется, вам тоже может быть интересно. Они так удивительно похожи на ваши и вместе с тем совершенно другие. Длинная горизонтальная черта — горизонт… но если она истончается к концу, как здесь…
Я вежливо кивнула Тулле, не понимая, говорит ли он по-радски. Тулле был совсем ещё мальчишка, не старше пятнадцати.
— Вы инквизитор? — спросил он совсем без акцента.
— Верно.
Я со стыдом припомнила: кажется, мне кто-то говорил, что вейские дети прикреплены к школе в Ерше и живут там на пансионе по два-три месяца в году. Странно, конечно, что не в Дивноводном; впрочем, школа в Дивноводном совсем небольшая, и пансиона при ней нет.
— А покажите что-нибудь! — у мальчишки загорелись глаза, а потом он кашлянул вежливо: — Пожалуйста.
— Не будешь болтать? — заговорщически шепнула я.
— Нем как сонья!
Я фыркнула и прищурилась. Один из листов дрогнул, будто от ветра, а потом привстал сам собой на уголки-ножки, и все нарисованные на нём знаки ссыпались вниз. Лист встряхнулся и лёг обратно, будто ничего и не было.
Мальчишка схватил его обеими руками, потряс так и эдак, поднял на меня восхищённый взгляд — и ускакал куда-то вглубь дома. Конечно же, болтать; мы с Лыткиным оба улыбнулись ему вслед.
— Я рассказывал вам о Насте? — спросил он вдруг.
— Нет, никогда. Это… ваша жена, верно? Покойная. Вы не говорили, но я знала, что вы вдовец. Вы носите кольцо на цепочке. То есть, носили.
— Верно… Это Настя хотела, чтобы я взял эту работу. Мы оба понимали, что она умирает… я приходил к ней, улыбался, а потом рыдал на лавке перед больницей, рыдал и кормил голубей… когда мне предложили писать про Дивноводное, она заставила меня пообещать, что я соглашусь. Посижу в архиве, а потом, когда её… не будет, поеду, куда нужно. Поболтаю с людьми, напишу статей пачку или целую книгу. И всё будет по-прежнему. Работа — как раньше. Только ведь не будет, как раньше.
Я кивнула:
— Не будет.
Он по-прежнему сидел неподвижно. Знакомые незнакомые глаза светились серебристой дымкой эфира, и я не выдержала:
— Вы говорили с её духом?
— Я говорил. Да.
— А… она?
Лыткин пожал плечами.
— А она молчала.
Потом он столь же размеренно рассказывал мне и подсевшему ближе Юрию Валентиновичу про княгиню Варвару Алексеевну Никитину, ненавидящую Дивноводное и жаловавшуюся, будто муж отправлял её сюда «в ссылку» на всё лето, а сам развлекался в городе с певичками. Дрянное, поганое место, проклятое, и люди здесь дурные, и нечисть всех сортов!.. В лесу — шепотки, в павильоне — ритуалы, глупые сказки про гостей, потому и продали землю за бесценок. А Белозёров, ни стыда ни совести, собрался заманивать в эту дыру людей, и ему-то плевать, что на них рухнет и какие гости будут им выть по ночам!
— Она могла бы в Орден сообщить, — хмуро сказала я.
Лыткин даже не улыбнулся.
— И объяснить, почему молчала тридцать лет до этого?
Я хотела что-то сказать, но не нашлась с ответом.