Дивные земли

— Хорошо. Ни в коем случае не стреляйте в местных. Но если со мной что-то пойдёт не так… сильно не так, вы не перепутаете… если так — не сомневайтесь. Хорошо?

— Плохо, — невозмутимо ответил инспектор. — Но я вас понял, Наталья Алексеевна.

???

— А они нас пустят? — с сомнением спросила я у Сони, когда она, суетливо раскладывая на столе мятые тетрадные листы, рассказывала мне про ритуал. — Этот круг, получается, почти священный для них…

— Ну и что, — она пренебрежительно фыркнула. — Это же не их круг!

— Как это?..

— Круг принадлежит духам, — надменно сказала Соня. — Только духам решать, кто достоин в него войти, а кто нет.

Я поверила ей тогда, потому что во всём, что касается вейцев, никаких более доверенных источников информации у меня всё равно не было. Но пусть даже Соня была с вейскими корнями и племянница шамана, избранного самим Сай-я-линем, она оставалась девочкой-подростком — и веры в мистическую справедливость в ней оказалось чуть больше, чем нужно.

Нас встретили без лишней враждебности в том смысле, что никто не стрелял с деревьев, и направленных на нас ружей я тоже не почувствовала. Человек, кажущийся великаном из-за надетых на него шкур и лосиных рогов в руках, просто стоял поперёк тропы. Мы тащились к нему, выдохшиеся, а он ждал и с каждым метром казался всё больше.

— Я Оншо, — сказал он, когда я подкатилась к нему и остановилась. Соня маячила у меня за плечом. — Ты Наташе́? О тебе говорили духи, чужая женщина.

— Моё имя Наталья, — я изобразила неглубокий поклон и удержала в себе привычно рвущееся с пальцев благословение. — Я пришла просить, чтобы…

В этот момент Соня вдруг застрекотала у меня из-за плеча, человек в шкурах рассмеялся, ответил ей таким же шипливо-клокочущим бормотанием, разулыбался и радостно хлопнул меня огромной рукой по спине:

— Привет, Наташе́! Сонья́! Ты знаешь, что значит её имя, Наташе́? Сонья — маленькая рыба. Кех Сонья?

— Суль ве!

Оншо добродушно захохотал, а потом из рук в руки передал девочке лосиные рога. Он крякнула, но взяла.

Диму Оншо встретил с большим воодушевлением и заключил в тесные дружеские объятия. Из обрывистых реплик я поняла, что прошлой весной Дима то ли лечил кого-то из местных, то ли возил в город лечиться — так или иначе, Диме обещали первый черпак загадочного сеньдо.

На Юрия Валентиновича Оншо не обратил никакого внимания, как будто его и вовсе здесь не было.

— К вам приезжал мужчина, — кашлянула я. — Илья Лыткин. Он здесь?

— Ильё рисует, — отмахнулся Оншо.

«Рисует» — это хорошо. Это значит, что — по крайней мере со слов местного мужчины в шкурах — он жив.

Оншо сказал по-вейски несколько слов, в которых я снова не различила даже отдельных звуков, зато ощутила магику. Моя сила всколыхнулась, столкнувшись с чужой, и мгновенно успокоилась. Что бы ни сказал Оншо, в его намерении были только свет и добро.

Я снова неглубоко поклонилась. Оншо весело рассмеялся; все мы, чужие люди, очевидно казались ему забавными, и вместе с тем он был нам до странного рад.

Он забрал у растерянной Сони лосиные рога, кивнул мне и отошёл с тропы.

Цимь оказался длинным строением, в углах и отдельными опорами в нём стояли цельные кедровые стволы. Обмазанные тёмные стены, небольшие окошки, дымящиеся трубы. Россыпь лёгких построек, гирлянды из подвешенных корзин или чего-то в этом роде, рядок слепленных из снега «бочек», увенчанных дощатыми крышками.

— Раньше было много людей, — жизнерадостно сказал Оншо. — Теперь мало. Скоро, может, все уйдём.

— Это хорошо? — с сомнением спросила я.

— Кому знать?

На нас поглядывали из окошек и из-за висящего в дверном проёме ковра — я не видела ни глаз, ни лиц, но ощущала колющее чужое внимание. Кому-то любопытно, кому-то страшно, кто-то сердится, кто-то сам не может решить, что ему чувствовать. Я бы тоже, наверное, не смогла решить.

Юрий Валентинович держался у моего плеча и поправлял куртку так, чтобы не было видно кобуры. Наверное, он чувствовал себя сейчас самым подготовленным и потому ответственным за нас всех — смешной человек; уж мне-то не был угрозой никто из этих людей. Во мне было достаточно силы, при мне — довольно серебра. Вот только и то, и другое было дано мне духами…

Может быть, я и сама не отказалась бы сейчас от пистолета. Просто на всякий случай.

Соня щебетала, а Оншо то и дело смеялся и что-то отвечал на своём языке. Ветер доносил до меня ещё и ещё голоса, смывал с них звуки, оставляя одни только смыслы, хотя и эти смыслы не были мне понятны. «Она Ему нравится?» — спросил кто-то; а кто-то другой ответил: «Полезная, у них по-другому».

Но что у нас по-другому и в чём моя польза, я расслышать не смогла. Оншо сдвинул ковёр, открыл внутреннюю дверь и пустил меня внутрь, а от этого говорящие сразу же замолчали.

Пространство цимя было только кое-где разделено перегородками или полотнами. По периметру тянулась длинная сидушка шириной с кровать на одного, застеленная где-то шкурами, а где-то плетёнками. Масляные лампы давали чад, и верхняя часть стен и потолок были грязно-тёмными, а на шершавых стенах внизу ещё была видна роспись: полосы, волны, треугольники. Людей в этом отсеке было около дюжины, и они поглядывали на нас с любопытством, но не таращились. Мы были странные люди, совершенно здесь чужие, будто прибывшие из какого-то другого мира — но не такая диковинка, чтобы ради нас оторваться от своих занятий.

Почему-то очень хотелось извиниться. Я вжала голову в плечи, а потом, опомнившись, до хруста распрямила спину.

Кто-то болтал о своём. Двое склонились над столом, увлечённые каким-то делом. Женщина вязала: пряжа была ярко-синяя, заводская, а спицы — костяные. На вязальщице были розовые резиновые тапки и традиционное платье.

Дима остался снаружи, у волокуши, ласково говорил с встревоженной женщиной. Соню взяла в оборот девушка на пару лет её постарше, увлекла в сторону и трясла какими-то верёвочками.

В углу мы сели втроём: я, Юрий Валентович и Оншо.

Сидушка оказалась тёплой, почти горячей. Видимо, где-то внутри неё пряталось местное отопление — вода? дым?

— У вас очень легко дышится, — вежливо сказала я. — Хорошая тишина. Дом.

— Дом, — легко согласился Оншо и пихнул мне в руки металлическую кружку с каким-то тёплым напитком. — Нравится?

— Не мой дом. Но я благодарна за встречу.