Дивные земли

Глава 22. Контекст

Оказывается, украсть из морга труп чрезвычайно легко, если тебе помогает в этом единственный местный фельдшер.

Сложнее всего было попросить его об этом.

Дима мог бы отказать мне с порога, разумеется. Мог бы напомнить, что это незаконно; или сказать, что это не его дело; или и вовсе захлопнуть дверь у меня перед носом. Но Дима был хороший человек. Он бы и с окном мне помог, если бы я попросила, даром что не собирался больше за мной ухаживать.

Я не просила, конечно.

Тем вечером он потоптался в дверях немного, а потом пустил меня внутрь. Я разулась, повесила куртку на до боли знакомый крюк, привычно обогнула угол тумбочки, об который билась первые свои ночи здесь. Как это глупо всё, как глупо. Между нами не могло ничего получиться, это не могло кончиться иначе, почему же сейчас я так плохо это понимаю?

— Тело Уэмо привезут в Афанасьевскую здравницу, — ровно сказала я, отказавшись от чая. Пить здесь чай было бы слишком. — Семья решает по погребению, у них есть разногласия, наследником считается сестра, Анна Владимировна Чернова. У её мужа есть участок на местном кладбище, но она не уверена, что хочет хоронить здесь. Дата ещё не назначена, верно?

— Мне пока не говорили, — он пожал плечами.

— Хорошо… я думаю, это будет не раньше субботы. Тело привезут завтра или послезавтра, нужно будет оформить документы, выкопать могилу — по зиме это не так быстро. Либо же Анне Владимировне придётся получать в Ордене разрешение на еретическое погребение, это ещё дольше. В любом случае, немного времени есть. В морге установлены служительские знаки, но я смогу их снять и потом восстановить, это не сложно. На территории всего один охранник, его мне придётся усыпить… — Я нахмурилась. Эта часть плана мне не нравилась: такое влияние на человека было в той или иной степени подвластно любому служителю, но пользоваться им с дурными намерениями было преступно. — Ночью больше никого быть не должно, все пациенты и служащие в другом корпусе. Главный вопрос в замках. Мои навыки взлома… не очень высоки.

Дима молчал и разглядывал меня с ровным лицом, и я на мгновение подумала, что сразу после нашего разговора он может позвонить в Тайную полицию и сообщить о сумасшедшей служительнице, планирующей попрать закон, Учение и здравый смысл одновременно.

«Ну и пусть, — решила я, и это почему-то меня развеселило. — Куда же ещё хуже?!»

— Я могу использовать серебряные иглы как отмычку, инквизиторам бывает нужно быстро войти в квартиру, нас учат отпирать двери… я справлюсь с простеньким цилиндровым замком, но с хорошим сувальдным — уже нет. Тогда только ломать дверь, это возможно, но очень шумно, и останутся следы. Мне бы этого не хотелось.

Дима всё ещё молчал и не хотел облегчить мне превращение рассказа в просьбу. Что ж, это не худшая из реакций; и я, вздохнув, спросила прямо:

— У тебя есть ключи? Ты фельдшер, я плохо поняла про ваше административное деление, я знаю, что в здравнице есть свои врачи, но в несезон здесь совсем тихо, и ты отвечаешь за…

— Да. У меня есть ключи.

— Хорошо, — я прикрыла глаза. — Хорошо. Я не прошу тебя отдать их… потом начнут спрашивать, у тебя могут возникнуть проблемы, есть правила хранения… но ты мог бы показать мне их? Я сниму копию серебром. Никто не узнает, что ты к этому причастен.

Это ничего ему не стоило — кроме, может быть, пары уколов совести, которые легко заглушить тем, что я инквизитор и потребовала. Если Димина совесть будет уж очень сопротивляться, я могу поугрожать ему чем-нибудь, для наглядности разбить силой пару чашек… я не причиню ему вреда по-настоящему, конечно, и он должен бы знать об этом… но если ради совести…

Пожалуйста, милый, давай обойдёмся без грязи. Я не хочу этого, и ты тоже не хочешь.

Дима смотрел на меня с сомнением. Помолчал немного. Потом усмехнулся:

— Вот об этом я и говорил, Наташа.

Я нахмурилась.

— Ты говорил? О чём?

— О контексте.

Я не поняла сперва, при чём здесь это. Слово ещё такое — тяжёлое, угловатое слово, странно звучащее на этой кухне.

— Ты могла бы поговорить со мной, — Дима рассматривал меня со спокойным интересом. — Спросить совета, поделиться, обсудить. Но ты уже всё сама придумала и назначила мне роль. Всегда так делаешь?

Я неопределённо пожала плечами.

«Контекст». Придумал же… «поговорить»!

Как будто он не знает, что не стоит говорить о странном больше абсолютно необходимого. Люди вообще редко хотят слышать то, что может сказать им служитель.

Я хорошо запомнила, как впервые принесла работу домой — тогда я жила с родителями по соседству с рестораном, и в семье ещё надеялись, что я одумаюсь, пойду в колледж и выучусь на технолога пищевой промышленности. Я была только на второй ступени, я грезила магикой, и в тот день наставница привела нас к дверям реанимации городской больницы. Мы стояли там, в холодном неприятном коридоре, и записывали каждый в свой блокнот, что ощущаем за запертой дверью. В отделении было восемь человек, мозг одного из них уже был мёртв, а ещё двоим было не суждено дожить до утра. Я увидела это тогда так же чётко, как бабушка видела разводы на плохо отмытом стекле.

А дома, когда я упомянула об этом… я не рассказывала подробностей — у меня и не было никаких подробностей, одни только ощущения, — но я рассказывала, а на меня смотрели с той неприятной смесью гадливости и страха, что преследуют всякого инквизитора до самого конца его службы.

Людям не нужно это. Тонкие, высшие материи; странные, страшные открытия; пронзительная зыбкость бытия; пугающие ритуалы, вечные клятвы, боль, воля, стремления и мука.

Люди слишком хрупки для этого. Мы должны беречь их от переживаний, к которым они не готовы. Поднимаясь по ступеням выше, мы учимся держать в тени всё больше и больше, пока даже вечер с любимым человеком и коллегой по Ложе не наполняется молчанием.

Вместо пустой болтовни и бесед с человеком, который едва ли может понять и ничем не способен помочь, рядом со мной всегда есть эфир. В нём мы черпаем понимание и опору, в нём обретаем равновесие и покой. Сомнения же можно обсудить со знающими людьми Ордена; выплёскивать их на простого человека — безответственно и жестоко.

Из всего того, о чём я ломала голову все эти часы, Диме нужно было знать только про ключ. Да и тот я могла бы просто украсть; да, я могла бы — и, возможно, так было бы лучше.

— Тебе не нужен этот контекст, — устало сказала я.