Страница 68 из 106
— Хочешь, мы заставим его, чёохэ?
???
— Чёохэ… чёохэ… чёохэ…
Я дёрнулась. Поскользнулась, огляделась, завертелась на месте. Рыб вокруг не было, и глаза в лесу не светились. Только на ветке сидела птичка, белая птичка без клюва, созданная из бумажного листа.
Она была прекрасна — прекрасна подлинной мистической красотой существа, сотворённого чистым порывом воли.
Она была ужасна — ужасна совершенной противоестественностью случайного порождения.
Я сглотнула. Эфир звенел вокруг и во мне, и больше всего в тот момент я мечтала забыться в нём снова. Там не будет больше вопросов, там не нужны будут ответы. Там останемся только я — и свет. Там я снова буду обнажённой душой, чистой идеей, а моё тело…
Моё тело.
Я нервно облизнула губы. В памяти ворочались образы, много странных, страшных образов, в которых я смотрела на саму себя из эфира, и в которых та, другая я…
Ловила чьих-то куриц? Зачем?..
Нет, это не может быть правдой. Я слишком глубоко ушла в чувствование, и эта картинка — только отзвук моего сна.
— Ты волнуешься, чёохэ? — сочувственно шепнуло эхо.
— Всё хорошо…
— Всё всегда теперь будет хорошо…
— Ты наша.
— Ты с нами.
— Чёохэ…
Курицы. Они были белые и пёстрые, у каждой хозяйки вперемешку. Другая я гладила их перья, а потом тихо придушила серебром петуха. Пересаживала птиц с одного двора на другой, сортировала по цвету. Бродила туда-сюда, не оставляя снегов на снегу.
Той мне казалось, что это очень смешно.
— Дима, — сдавленно прошептала я и схватилась за его рукав до боли. — Дим…
— Наташ, тебе и правда лучше сейчас…
— Посмотри на мои глаза.
— А?
— Посмотри! Зрачки. Зрачки нормальные? Круглые?!
— Э-э-э…
Он подошёл к вопросу ответственно и посветил мне в лицо фонариком. Я таращила глаза так, что их пекло.
— Явных признаков нет, — он недовольно кхекнул и убрал фонарик. — Но мне не нравится. Я бы тебя вообще в Ёрш отвёз, Наташа.
— Явных… признаков? Признаков одержимости? Ты умеешь проверять на…
Дима глянул на меня так, словно я сказала что-то очень странное.
— Признаков сотрясения. Сотрясения мозга. Это бывает с людьми, у которых есть мозг!
Он сердился — я понимала это краем сознания. Мне не хватало сосредоточения для того, чтобы ответить на его эмоцию хоть чем-то. Я чертила знаки на рукаве его куртки: те, что помогали отличить сон сознания от бодрствования и пустой образ от реальности. Я хорошо знала эти линии, каждый служитель должен затвердить их до автоматизма, так, чтобы пальцы умели нарисовать их сами.
Что, если мне только кажется, что я их рисую?
Боже. Боже! «Духи — это не гости», так говорят в Ордене? Не гости?!
Я должна быть проводником света, опорой и остриём, я должна служить людям, я посвятила этому всю свою жизнь! Мой долг — сражаться с потусторонним, потому что гости всегда несут в наш мир пороки, жестокость, кровь и смерть. Они занимают тела слабых духом людей и превращают их в чудовищ, меняют плоть по своей странной придумке, отращивают человеческому телу рога и копыта, а потом жрут своих жертв, разрывают на части, рисуют их кровью на асфальте, убивают снова и снова. Мы знаем сотни экзорцизмов, мы умеем изгнать самого сильного из гостей, но после первого же убийства почти никогда не умеем вернуть человека.
Оборванная жизнь выбрасывает убийцу за грань спасения. Но если никто не умер, меня ещё можно…
Только петух. Был петух. Там, при курах. Но петух — не человек, верно? Это же ещё не значит, что…
Нет, нет, нет!
Я могу прочитать экзорцизм. Или обратиться к инквизиторам, к другим инквизиторам, они не откажут мне в помощи. Я покаюсь, я проведу неделю в молитвах и посте. Месяц! Год!
Я смогу искупить… Боже.
Даже если бы сейчас снег подо мной треснул и выплеснул наружу лаву, я не заметила бы этого. В голове был вакуум, и мысли взрывались в нём кровавыми ошмётками. Чёрное небо давило на плечи, перед глазами плясали пятна. Стук — это мои зубы? Плевать на зубы, разве можно думать о зубах, когда моя душа…
— Наташа? Ну-ка облокотись на меня. И пойдём. И в Ёрш всё-таки отвезу тебя, хорошо?.. Может быть, в Ложу? Там же должны знать, что делать с… э-э-э…
Я мотнула головой, вцепилась в его руку. Пальцы у него белые, холодные. Он мерещится мне? Мне всё кажется? Он мёртвый на самом деле? Может ли быть, что он тоже стал моей жертвой? Мной овладел гость, и я вцепилась в Диму, перегрызла глотку, и теперь он мёртвый, а моя личность растворяется в эфире.
А он ещё молодой совсем. Хороший человек, светлый. Людей лечит, ухаживает за матерью. Как же жаль, как же жаль…
Дима поднял меня за подмышки, перекинул руку себе через плечо и потащил к машине. Свет фар бил в глаза так, что слёзы текли по лицу ручьями.
Я вдруг вспомнила, как мы семьёй ездили к деду, когда я была ещё маленькой. Мы ходили в лес, собирали грибы и перекрикивались, чтобы не потеряться. А потом сидели на крыльце, дед сам перебирал все вёдра, вываливал грибы в большой таз, и мы чистили их в восемь рук.
Я ненавидела грибы.
Если бы я могла вернуться сейчас туда…
— Наташ, поговори со мной. Ну?! Всё что угодно. Наташ?
— Духи… у вас здесь… духи…
Язык онемел от ужаса, и я едва могла выговаривать слова.
— Духи? Расскажи про духов.
Я старалась шагать, но ноги путались. В висках бил набат, в горле бурлила паника, но я всё равно говорила, потому что он меня попросил, и это было почему-то очень важно. Я рассказывала про эфир и проявления его в реальном мире — в виде света откровений и Божественных чудес и зёрен хаоса и порока. Я говорила, что угнездившийся в человеке хаос жаждет разрушения и вырастает в монстра, несущего одну только смерть. Я повторяла, что не всякий грех может быть искуплён, и тот, кто сеет боль и страх…
Я запнулась, и Дима едва успел меня поймать. До машины оставалось совсем немного. Из-под сени кедров мы уже выбрались на дорожку.
И вот тогда я вспомнила до конца.
— Зоя Игнатьевна, — мои губы едва шевелились.
— А?
— Она… она… что с ней?
— В обморок упала. С ней дочь осталась, я утром загляну, но там ничего такого.
Живая? Она живая?
Живая!
Дима сказал ведь, что возвращался от больной, когда увидел моё разбитое окно. Наверное, он как раз от Зои Игнатьевны и шёл. Это сколько же времени прошло? Как долго всё это было?
Как долго я была… не совсем я?
— А волосы?
— Что волосы?
— Белые. Седые.