Дивные земли

На участке под номером два, который не должен носить номер два, потому что правила нумерации домов… словом, там жила возрастная семейная пара по фамилии Ждановы: ему чуть меньше семидесяти, ей слегка за шестьдесят. В этом январе им повезло отсутствовать. Виктор Семёнович вынужден был лечь в больницу поправить здоровье, и жена поехала в город с ним. Надеюсь, ни у кого из них не прихватит сердце, когда они увидят бедлам на своём участке.

Поперёк калитки висел обрывок красно-белой сигнальной ленты. Саму калитку опечатали. Слова на приклеенной к доскам размытой бумажке читались плохо. Смысл её приклеивания тоже от меня ускользал: никто не мешал влезть на ящик с какой-то электрикой и перемахнуть через забор.

Двор был вытоптан, ветер разнёс по снегу мусор. Тропка к дальнему краю участка казалась пропаханной трактором, эфир всё ещё хранил следы бурных эмоций и пролитой крови — такие вещи не забываются быстро.

Снова сигнальная лента, навязанная узлами на какие-то штыри… кто это сделал вообще? Когда?

Теперь, когда муть в голове улеглась, на её место пришли десятки самых неприятных вопросов.

Гости там или галлюцинации, но Дима привёз в больницу Ерша человека с несколькими огнестрельными ранениями. Насколько мне известно, об этом должны были сообщить в полицию.

Приезжал ли кто-то в Дивноводное? По меньшей мере, участковый должен был дать какие-то комментарии. Что он написал? Изъяли ли ружьё? Почему у меня даже не попытались взять объяснения? Конечно, меня защищает статус служительницы, и всё же помимо закона есть добропорядочность — и Юрий Валентинович несколько часов терзал меня вопросами о том, где и когда я была, что и кому сказала и какие машины куда ехали.

Но никто и ничего не спрашивал про стрельбу.

Я могла бы предположить, что в полиции ждали показаний самого Уэмо. Места здесь хоть и дивные, но также дикие, и при небольших травмах и отсутствии претензий органам проще закрыть глаза на происшествие в глуши. Так могло бы случиться, если бы сам Уэмо только ругался плохими словами на перевязках и не стал писать заявления. Такого не должно быть, если человек несколько суток лежит без сознания в реанимации!

Ленты сигнальные, опечатывание. Полиция всё-таки была, а вопросов не было. Теперь, когда… если Уэмо мёртв, всё это должно принять более серьёзный оборот.

И всё-таки: как это всё представил участковый? Он же был здесь сам.

Я сняла варежки и погладила ладонью снег, заглядывая в тонкие слои и пробуждая в себе чувствование. Эфир был неспокоен, растревожен людьми. Увы, прошло слишком много времени, чтобы я могла легко прочесть эти следы.

Снег между участком и лесом тоже был вытоптан и измят. Когда я бежала к Уэмо, между нами была только чистая белая гладь, а сейчас всё изрыто, вымарано. Кровь теперь казалась чёрной, как будто выгорела на солнце.

Здесь тоже криво торчала палка с сигнальной лентой. Больше никаких знаков не было.

Я неглубоко поклонилась, нарисовала в воздухе пару знаков. Задумчиво поковыряла снег.

Куда же я могла её деть?..

Наша сила рождается сознанием и волей, и большая, по-настоящему большая сила не может не менять мышления. Не всякому дано с этим справляться; я сама оказалась недостаточно хороша, чтобы подняться действительно высоко. Магистрам подвластно многое, и они умеют при этом оставаться людьми, а я…

Я вернулась — и это хорошо.

Но тогда, в тот момент, это была даже и не совсем я.

Так что теперь я смотрела в этот снег, как будто впервые его видела. Голые стволы и тёмная хвоя. Чуть в отдалении справа — старый толстый кедр. В темноте леса поваленное дерево. Сухие ветки, заячьи следы.

Я ходила здесь кругами много часов, но в моей памяти все образы прошедших дней ненамного реальнее снов. А вот маска… я уверена, что маска была. Я держала её в руках. И потом я… что я сделала с ней потом?

Уэмо вышел к нам из-под деревьев. Лыжи с колокольчиками, огромная куртка из шкуры, шапка с меховыми хвостами. Бусы. Бубен. Бубен забрал потом кто-то из людей, я не запомнила, кто, но помню, что я не трогала его — а он исчез.

Ещё была маска. Расписное резное дерево, неожиданно яркое. Рыже-белые пятна, чёрные линии. Синие круги вокруг пробитых глазниц.

Ко мне вышел гость — потом он снял маску — и тогда гость исчез.

И Уэмо лежал в реанимации. Я видела эту койку, приборы. Обычная больница — не палата в Ложе для одержимых. При крупных больницах всегда дежурит служитель; этот служитель свидетельствовал, что гостя не было.

Я вдохнула глубже, пытаясь отыскать в себе воспоминание. Покрутилась на месте, как собака в попытках взять след. Снег бурлил под ногами, шептались кедры. Наверное, я просто сошла с ума. Гости не могут жить в масках. Гости не исчезают вникуда. Смешение духа человеческого и гостя есть одержимость, снимаемая лишь экзорцизмами и ритуалами. В человеческом теле гость всегда обращается чудовищем. То, что кажется человеком и рычит в эфире, выходит из леса и…

…и снимает маску. И всё заканчивается.

Да. Я просто сошла с ума.

Так я говорила себе, пока, спрятав рукавицы в карман и засучив рукава повыше, ковырялась в угольном сарае. Удивительно, но здесь, в пыли, грязи и полутьме, маска казалась даже ярче прежнего.

Синие глаза были жирно подчёркнуты чёрными полосами, клыкастая пасть растягивалась от края до края, кроваво-красный язык вывален на снежно-белый подбородок. Что бы за существо ни было изображено на этой маске, я его не узнавала.

Я погладила чешуинки резьбы и прикрыла глаза, сосредоточившись — и маска откликнулась на мою силу деревом.

Светлая вещь, сделанная руками доброго человека и хранящая в себе тень его намерения. Хорошая вещь.

Но ничего больше.

???

Маску я спрятала под куртку, а потом аккуратно стёрла свои следы из эфира. Только свернув на Крайнюю, я поняла, что сделала это зря: обычным людям недоступны эфирные следы, а для сильного служителя такое вмешательство — только повод спросить меня о том, что я пыталась скрыть.

Маска жгла грудь. Я проверила десятком способов и не нашла в ней ничего странного. Возможно, я смогу изучить её подробнее дома, и тогда-то…

Я шагала по Солёной, складывая у себя в голове черты будущего ритуала, и едва успела заметить на своём крыльце огонёк человеческой души.