Страница 5 из 106
Глава 2. Духи и души
Уэмо умер той же ночью, незадолго до рассвета.
Я узнала об этом от рыб. В темноте моя комната наполнялась блеском чешуи и шёпотом волн, и я часами сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, баюкая блаженную тишину в голове. Вода мыла голые ноги, игралась с пальцами, превращала полы халата в парусину. Я умывалась её силой, пила её и до боли тёрла кожу.
Вода была похожа на сияющую невесомую пену. Она лечила моё бедное измученное ритуалом тело, умиряла плещущуюся в животе боль, успокаивала дрожь в руках, стирала из глаз красную пелену. Она латала собой дыры в моём сознании, возвращала чувства и ясность мысли.
Увы, эта вода не знала, что её не существует, и не могла подарить мне понимания собственной природы.
Вместе с водой ко мне приходили рыбы. Как та, самая первая, крупная и усатая — только теперь их были десятки, все они кружили вокруг меня. Не хоровод, но танец листьев в спокойствии лесного озера. Сияние чешуи — солнечные блики на зеркале.
Я знала, что рыбы немы, но эти рыбы говорили со мной, и это совершенно меня не удивляло. Рыбы рассказывали мне о своём одиночестве.
— Вас же много, — шёпотом отвечала я, подавая одной из рыб открытую ладонь так, как собаке предлагают понюхать руку при знакомстве.
Рыбы ворчали, что сами себе давно надоели, и что быть рыбой ужасно скучно, и что говорить им не с кем, и что смотреть им не на что, и что все истории, даже самые старые и позабытые, уже выучены ими наизусть. Это было так печально и горько, что я расплакалась. Слёзы мешались с сияющей водой и обращались сверкающими серебряными монетами, только вместо гордого профиля на них был отчеканен олень, у которого вместо рогов качались молодые клёны.
— Расскажи, — шептались рыбы. — Расскажи что-нибудь…
И я рассказывала. Я не сказочница, и даже служительница знанием из меня вышла негодная. Но я прочла много книг, меня многому научили. И я по памяти читала рыбам Уроки из Большого Лекционария: о Сергее Танцующем, который создал самые древние наши телесные упражнения, и о Галине Беспалой, которая первой научилась обращаться к эфиру одной только твёрдостью намерения, без ритуального рисунка, и о Катерине Прекрасной, которая своей силой меняла себя день за днём, чтобы оставаться молодой и привлекательной, и от того сошла с ума.
Сама себе я почему-то не казалась сумасшедшей. Это ведь обычное дело — читать Уроки рыбам. Может быть даже, они слушали меня лучше поселковых школьников.
Рыбам нравились Уроки, и они в ответ рассказывали мне свои сказки. У них получался многоголосый странный хор, в котором сложно было следить за отдельной историей. Герои путались между собой и превращались один в другого, и всякая сказка начиналась ни с чего и ничем не заканчивалась.
Ещё рыбы показывали мне картинки. Я смотрела в огромные сияющие глаза — и картинкой-вспышкой видела вещи, которые никак не могла бы увидеть иначе. Я видела, как всё моё серебро убегает в слив павильона, плывёт по трубам, пробивается из земли травой и становится птичьими гнёздами. Ещё я видела, как сынишка Елены Витальевны учит злосчастные планеты, а она тихо плачет на кухне. Я смотрела на спящих людей и на их сны — и увидела, как тихо ушёл из своего тела шаман Уэмо, а на койке больничной реанимации осталось только тело, глухое ко всем усилиям врачей.
Потом я проснулась, и никакой воды не было. Было утро, в щель штор лезло нахальное солнце, у меня задеревенела поясница и ужасно болела отсиженная за ночь задница. Печь остыла, по дому полз холод, где-то под полом едва слышно шуршали мыши. Кошка спала, свернувшись клубком на моей подушке и прикрыв лапой мордочку.
Голова была на удивление ясная, словно не было этих четырёх дней в полузабытьи, когда я и сама-то не всегда могла сказать, где нахожусь и чем занята. Больше всего это было похоже на то, что я выпила на ночь две таблетки парацетамола, и болезнь пусть не ушла совсем, но хотя бы вытянула из меня свои температурные щупальца.
По-старушачьи покряхтывая, я всё-таки поднялась с пола. Погладила кошку — она довольно затарахтела мне в ладонь.
Такое хорошее, светлое утро. Солнце, блестящий на улице снег, синее-синее небо. Кап, кап, кап — греется на свету сосулька, свисающая с козырька веранды и уже мечтающая о весне. На нетронутом белом листе огорода — россыпь заячьих следов. Дышащая уютом печь, душистый мёд, толстый кружок колбасы на куске батона.
А Уэмо умер. О Боже, Боже. Мне могло привидеться всё что угодно, но я служительница, меня учили, я умею отличать правду от…
Умею ли?
Я нахмурилась в свой чай. Я была уверена, что гость движется к Дивноводному. Я знала точно, что чувствую, я не сомневалась ни минуты, я потребовала трактор и ружья, я взяла силу, которая мне не предназначалась. И ружьё выстрелило. А гость исчез.
Так никогда не делают гости. Так бывает с галлюцинациями, Наташа. С галлюцинациями, а не с гостями.
Я с трудом прожевала кусок бутерброда и уронила лицо в ладони. Рациональная часть меня могла сколько угодно сомневаться и не доверять чувствам, но что-то глубинное внутри меня знало: Уэмо умер.
Умер потому, что в него выстрелили. Выстрелили из-за того, что я не удержала силу. Из-за того, что я ждала гостя, а пришёл…
О Боже, Боже.
На часах ещё не было девяти утра. Я не знала, поехали ли родные Уэмо в Ёрш, или как раз вот сейчас, утром, его сестра отправится на телефонную станцию, попросит звонок вне обычного расписания, гудки, голос санитарки с поста, сухое объявление. Бывают такие слова, от которых всё вокруг раскалывается. Бывают, я знаю.
А слов, которые я могла бы сказать этим людям, не бывает. Должны быть другие слова, для инспектора — это дело передадут тому же Юрию Валентиновичу, или в Дивноводное отправят кого-то другого? — и для Тайной полиции, которая теперь-то уж точно не может остаться в стороне.
Но ни для них, ни для самой себя слов у меня пока не было тоже. И я, отставив чай, принялась собираться.
???
Снег на этой неделе шёл только коротко, мелкой невесомой крупкой, и новых сугробов не нанесло — поэтому улица Лесная всё ещё стояла разбитая многочисленными машинами и людьми в полузастывшую кашу и грязь. Я шагала по самому краю дороги, там, где можно было хотя бы не проваливаться по колено, и оглядывалась по сторонам, как воровка.
С кедровых ветвей за мной с интересом наблюдали птицы. Там грелась стайка пушистых сердитых синиц.