Дивные земли

Соня прикрыла глаза, и я снова устыдилась, что втягиваю ребёнка в противоестественную — и, вполне вероятно, опасную — мистическую практику. Я не должна этого делать, я взрослая, я служитель, я её наставница, этика не может позволить мне такого. Но к кому ещё мне, в конце концов, обращаться? Шаман мёртв, Вера Павловна видит ещё меньше меня, а Тайная полиция ждёт отчёта по почте!..

— Вы волнуетесь, — наконец сказала Соня. Её голос стал глубже и обрёл странные интонации, совсем непохожие на то, как она говорила обычно. — У вас частит сердце.

Я усмехнулась и закашлялась. С чего бы это, право слово!..

— У вас здесь хорошо… да, хорошо. Легко дышится. Много света. Хорошее место.

— А духи? Ты слышишь духов?

— Мне не кажется, что они говорят о чём-то.

— Но они здесь есть?

Соня смерила меня надменным взглядом:

— Духи есть везде. Их нельзя услышать, если они молчат.

Она сбросила обувь, выпуталась из своей тяжеленной шубы, выпуталась из шарфа. Соня определённо не чувствовала в моём доме ничего опасного — что, конечно, не могло означать, что ничего опасного не было. Но Соня всё-таки племянница шамана, она слышит духов, она что-то умеет… она привыкла жить в мире, состоящем из вещей, для которых у меня не было названий.

Соня деловито сунула нос в душевую, потом на кухню, потом в спальню — я даже не успела предложить ей тапочки. Я ходила за ней след в след. Мои пальцы сами собой собрались в седьмую позицию, из которой удобнее всего было чертить защитные круги.

Мне казалось, внутри меня натянута струна. И стоит ей только лопнуть…

— О!..

Соня присвистнула. Я моргнула и с трудом удержала рвущуюся из рук силу.

Соня смотрела в пол, на гору серебра, обведённую теперь углём. Серебряный лом потянул бы, может быть, на пару килограммов; он был свален неаккуратной, но по-своему художественной кучей.

Серебро блестело горделиво. Оно было светлое, яркое, начищенное до сияния — и никаких слюней и соплей, которые должны бы остаться на выплюнутом человеком металле.

Соня присела на корточки, благоразумно не пересекая угольной линии.

Хорошо. Хорошо. По крайней мере, она тоже это видит. Это уже хорошо, верно?

— Наталья Алексеевна, — осторожно позвала девочка. — А что у вас случилось?

Я пожала плечами. Рыбы, осмелев, плавали теперь под полом, а самая наглая кружила вокруг меня и иногда касалась усами моих ног. Я нервно поджимала пальцы. Наверное, это было смешно: взрослая тётка в чиненых колготках дёргается от ерунды, которую она одна и видит.

— Ты ничего не чувствуешь?

— Духи молчат, — она пожала плечами. — Но здесь хорошо пахнет.

— Пахнет?

Пахло гретым металлом, квашеной капустой и благовониями.

— Кедром, — сказала Соня. — Хвоей… водой. Так пахнет в лесу. Здесь хорошо. Я могу потрогать?

Она показала пальцем на серебро. Я прикрыла глаза.

Я служительница. Я доросла до одиннадцатой ступени, я десять лет служила очищением, я знаю о гостях всё, мне пророчили магистерскую мантию. Во мне должны быть свет и покой. У меня должны быть ответы.

— Я не знаю, — устало сказала я. — Сонь, я нихрена не знаю об этих ваших шаманских штучках!

— Это серебро, Натлексевна.

— Ага, — мне почему-то стало очень смешно. Господи, я не могу больше быть серьёзной, или я просто сойду с ума. — Серебро! Я им кашляла. Сперва я танцевала с рыбами, а потом меня душили, а потом я кашляла серебром, а они сказали, что это «подарок». Как думаешь, это можно трогать?!

— Вас душили рыбы? — она заинтересованно вытянула шею.

— Понятия не имею.

…а ещё меня постучала по спине ладошка. Маленькая, будто детская, ладошка. Остался синяк… или не остался, почём знать, зеркала могут врать…

Ладошка!

И я содрогнулась.

— Пойдёмте на кухню, да?

Серебро она трогать всё-таки не стала, и я украдкой выдохнула, хотя всеми своими ритуалами не смогла найти в нём ничего, что отличило бы это серебро от какого угодно другого.

На кухне Соня хозяйничала, как у себя дома: поставила чайник, принюхалась к заварнику и брезгливо вывернула его в ведро, протёрла стол, захлопала дверцами и ящиками в поисках разделочной доски и ножа.

Пирог от Сониной мамы оказался простой и ни капли не вейский: песочное дно, толстый слой смородинового варенья, а поверх посыпка из натёртого теста. Нам щедро отдали примерно треть от крупного круга. Соня нарезала его аккуратными кусками.

— Ешьте пирог, — строго сказала она, и я усмехнулась. Кажется, Соне очень нравилось быть главной и умелой; впрочем, кому бы не понравилось. — Рассказывайте. Вы сказали — рыбы? Танцы? Подарок?

???

Мой дух слаб, моя мораль спит; я рассказала Соне всё. Рыбы глазели на меня с уже привычным ненавязчивым интересом, а я вливала в себя свежий чай кружка за кружкой. Руки дрожали.

— Я думаю, они вас выбрали, — задумчиво сказала Соня. — Это… большая честь.

— В каком смысле — выбрали?

— Вы теперь чёохэ… э-э-э… я не знаю, как это сказать. Этот то, кто идёт из… в общем, из чёохэ получаются шаманы.

— Я не могу быть шаманом!

Она задрала нос:

— Конечно, не можете. Вы ничего не умеете!

— Именно, — торопливо подтвердила я. — Я совершенно ничего не умею, сказок ваших не читала, даже в бубен не знаю, как бить. Никакого шаманства!

— Я не говорю, что вы шаманка, — насупилась Соня. — Я сказала — чёохэ! Это… а, к сухтам. Ладно! Вы научили меня сделать колокольчик. Я вас… тоже кое-чему научу.

— Мне взять тетрадь? — серьёзно спросила я.

— Суль ве!

— Что?..

— Это непереводимо, — важно сказала девочка. — В радском нет таких слов.

Я усмехнулась. Таких слов в радском, может, и не было — но люди все одинаковые. Не так это и сложно — узнать в сказанном ругательство, даже если в твоём языке для тех же вещей нет названия.

???

Наш обычный мир сделан из ва — так считают вейцы. То, что они называют этим словом, сложно описать как-то иначе; самым близким будет, пожалуй, наше понятие вещественности. Ва делает невидимое видимым, несуществующее — ощутимым, мёртвое — живым. Ва нужна, чтобы то, что мы считаем эманациями тонких слоёв, стало настоящим.

— Когда я воздействую на эфир и меняю предметы, я меняю эту вашу ва?

— Не знаю, — Соня замялась. — Дядя… он меня не учил. И вы тоже меня не очень-то пока учили.

Я признала этот упрёк справедливым.