Дивные земли

Глава 8. Враки

Во сне Дима забавно сопел, как иногда сопят маленькие дети. Зато лежал он, будто парализованный: уснул на животе, с ладонью под щекой, да так и лежал до утра — никаких пинков и никакой борьбы за одеяло.

Строго говоря, его сон был вообще здорово похож на обморок. Наверное, это было наследством от работы на скорой помощи: фельдшеры, как и инквизиторы на дежурстве, умеют вырубаться мгновенно и намертво при первой же возможности.

Ещё, я уверена, Дима умел вскочить по будильнику, одеться за минуту и очнуться уже в машине. Но пока будильник не прозвенел, и я лежала рядом, разглядывая его помятое лицо, всклокоченную бороду, морщинки-лапки у глаз и рассыпанные по плечам веснушки.

В спальне у Димы стоял разложенный диван, оказавшийся неожиданно удобным — я давно не спала в таком уютном тепле и не просыпалась в мягкий полумрак, пропахший чем-то травяным и наполненный чужим сопением. Стараясь не двигаться слишком резко, я легла поудобнее и свернулась на боку. Дима вдохнул особенно глубоко, забавно нахмурился, и я прикусила костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться.

Днём из-за улыбки и манеры двигаться он казался старше. Сейчас Дима выглядел как раз на свои двадцать шесть — лёгкий весёлый парень, живой, земной и полный простых эмоций. Сопит смешно, и снится ему… я прикрыла глаза, обняла чувствованием эфир. Проникать в Димино сознание было бы невежливо, но самых поверхностных эманаций достаточно, чтобы понять: ему снится что-то хорошее. Светлое.

Ему всего-то двадцать шесть. Двадцать шесть, Господи.

И он ведь может быть… влюблён. Влюблён — в меня. Так ведь может быть, да?

Я любовалась его лицом, но мне больше не хотелось смеяться.

Я избегала этой мысли раньше, потому что она казалась мне ужасно непохожей на жизнь — с чего бы парню с такой улыбкой влюбляться в суровую тётку-инквизитора! Симпатия, интерес, любопытство — этого вполне достаточно для того, чтобы оказаться в меру взаимно привлекательными и приятно провести время. Но вчера в Диме обнаружились эмоциональность и пыл, которые плохо сочетались с такой трактовкой. В том, как он меня целовал, было слишком много чувств. И в том, как он сопел сейчас… я не видела его снов, но я ощущала в них лишнее.

Он так на меня смотрел вчера. Боже. Это не может не нравиться — когда на тебя так смотрят. Это питает гордыню и самолюбование. Ещё это чрезвычайно неловко, неправильно, неуместно. Люди вообще не должны так смотреть друг на друга.

Я хотела бы сказать, что испытывала тот праведный ужас, к которому и должна была привести меня моя гипотеза. Как порядочный человек, я не должна желать быть причиной разрушительного душепомешательства, которым, безусловно, является невзаимная влюблённость. Осознавая глубину причиняемой мной боли, я должна принять моральный долг пресечь… тьфу на тебя, Наташа.

Я поморщилась, как от зубной боли.

Как всякий служитель, я знаю цену словам и знаю, что подменять мышление заученными формулировками — одна из самых губительных привычек. Но это не значит, конечно, что я ей не подвержена. В моменты слабости я прячусь от неприятных наблюдений за внешней суровостью тяжёлых словесных конструкций. Приняв эту ошибку и сопряжённый с ней духовный опыт, мне следует… тьфу.

Неприятная правда была в том, что мне нравилось ему нравиться. И вообще… нравилось.

На этой мысли я всё-таки заставила себя тихонько выползти из-под одеяла и прокрасться на кухню.

Мы взрослые люди, поэтому закончили вечер отнюдь не буйствами в постели: после разного приятного мы оба посетили душ, потом выпили чаю с пациентскими конфетами и даже посмотрели кусок уже следующего фильма — правда, от него снова отвлеклись. Дима выделил мне отдельные полотенце, наволочку и рубашку, а вот резинку для волос наоборот отобрал, так что с утра я была вполне свежа, зато очень растрёпанна. И моё отражение в зеркале было, пожалуй, моложе обычного — или же ясности моего сознания не хватало для того, чтобы отделять объективно воспринимаемую реальность от собственных ощущений.

Нужно просто заняться делом. Волнение в голове уляжется, и я смогу мыслить трезво. Пока же нужно заняться делом, проверить печь, прополоскать рот и сделать завтрак.

Я старалась не греметь посудой, но Дима всё равно пришёл совсем скоро, привлечённый то ли шкворчанием яиц, то ли запахом какао.

— Добр-р-рутр-ро, — он с усилием подавил зевок и усадил меня себе на колени, как была: с волосами, заколотыми бельевой прищепкой, и с кухонной лопаткой в руке. — М-м-м… ты чего вскочила в такую рань?

— Почти восемь, — я пожала плечами и, не сдержавшись, звонко чмокнула его в нос. — Пусти! Яйца подгорят.

Он тепло фыркнул мне в шею, и я — та я, которая пятнадцать минут рассуждала о совести и разрушительных душепомешательствах, — расхихикалась, как девчонка. Потому что щекотно, вот почему! А вовсе не…

Мужские ладони тем временем хозяйски оправили рубашку и легли на мои бёдра. Дима всё ещё ощущался сонным, но теперь в этом появилась какая-то деловая нотка.

Я шлёпнула его по рукам:

— Я не хочу есть горелое! И у меня урок скоро.

Руки поползли выше. Слово «скоро» Дима, похоже, принял за призыв к действию и пожелание быстрее перейти к сути.

Нельзя сказать, чтобы он настаивал. Ещё нельзя сказать, чтобы я сопротивлялась. Но всё же я верно поступила, когда сняла сковородку с огня: подостывшая яичница намного вкуснее сожжённой.

Потом я сделала сердитое лицо и картинно переоделась в своё. Дима имел вид исключительно благостный и уминал квашеную капусту.

— А что за урок-то? Пётрвасилич говорил, только с понедельника?

— С Соней. Она будет заниматься у меня индивидуально.

— Соня?..

— Да, — я вздохнула. — Я знаю, есть… осложнённый контекст. Но её некому больше учить.

Дима присвистнул и покачал головой. Я видела, что эта идея совсем ему не понравилась, но потом он встряхнулся, вернул на лицо расслабленную улыбку и сказал:

— Я обещал рассказать тебе про рыб. Хочешь?

???

— Это всё байки и враки, — предупредил Дима, заранее избавляясь от ответственности за свои истории. — Никто в это не верит, конечно. Ну, ты ведь понимаешь, да?

Я постаралась улыбнуться. За всего-то пару месяцев в Дивноводном я увидела достаточно, чтобы поверить в любые враки, даже если больше в них не верит никто.

— Говорят, — Дима почесал бороду, — это место нашёл один свечник. Эпидемия, паломники, он ударил посохом в землю, оттуда дивная вода и волшебные рыбы.