Страница 26 из 106
Нахмурилась. До этого ориентир с синим зайцем никогда меня не подводил, а тут я успела дойти до приметной красной колонки, а это почти самый конец улицы. Может, статую замело снегом? Следить-то за ней теперь некому.
Постояв немного у колонки, чтобы не чувствовать себя так глупо, я двинулась обратно и теперь высматривала зайца специально. Ветер почему-то снова мёл в лицо — соблюдал закон подлости, полагаю. Вот и знакомый забор и калитка, за которой воображение уже нарисовало замотанную в плед фигуру; «мёдом тебе здесь что ли намазано?!».
Зайца перед воротами не было. На снегу — неразбериха из следов.
Мне почему-то казалось, что я видела синего зайца бегущим. Но это ерунда. Деревянные зайцы не бегают.
Ведь не бегают, да?
Я постояла ещё немного, глядя то на сугробы, то на серо-чёрное небо, то на завихрения снега — как будто нерадивый маляр махнул крупной кистью с извёсткой. Печь, наверное, совсем остыла, и дома меня ждут холод, тишина и рыбы. Даже кошка — и та ушла куда-то; мне велели не волноваться и не искать, такая это кошка — гуляет сама по себе, а мышей не приносит, потому что мыши, наверное, кончились.
Мне почему-то казалось, что мыши боялись рыб куда больше, чем кошек. И кошка, может быть, тоже ушла из-за них. А мне и хотелось сейчас коснуться дивной воды, напитаться её противоестественной силой и утешить этим уставшее тело, но…
Это дурное. Постулат запрещает черпать природные силы. В тот день, когда гость подошёл к Дивноводному, я могла оправдаться чрезвычайными обстоятельствами, но теперь? Теперь мной двигала только слабость духа и порочные желания.
Силы сражаться с искушениями во мне не было. Я выбрала поддаться более невинным из них — и некоторое время спустя вытянула ноги на широкой Диминой кухне и наблюдала, как он разливает по кружкам чай и намазывает ломти батона майонезом.
Хлеб с майонезом, Боже. Он ест на ужин хлеб с майонезом.
— У тебя будет гастрит, — печально сказала я. — И ожирение.
— Мфх-х?.. Не хофешь — не ешь!
Я засмеялась, а потом неожиданно для себя самой стащила с Диминой тарелки укушенный бутерброд и сунула его в рот.
Белый батон с майонезом, Боже. Просто ужасно. Почему же это так вкусно, Господи.
— Гастрит, — Дима погрозил мне пальцем. — И ожирение. Тебе сделать?
— Нет, — строго сказала я. А потом сдалась: — Намазывай.
Я служительница, я знаю множество грехов, я умею чувствовать в людях семя порока и видеть, как с крошечного соблазна начинается падение человеческой души. В Ложе я даже отказывалась от мяса по чётным дням, воспитывая свои тело и волю. Как же низко я пала, сойдя со ступеней, что со мной стало!..
Но, честно говоря, этот хлеб с майонезом был ровно тем, о чём я мечтала на инквизиторских дежурствах. Даже если тогда я не знала об этом.
Дима шлёпнул целую столовую ложку майонеза и художественно её размазал. Я сделала благовоспитанное лицо и разлила чай. Мы жевали свои бутерброды, плебейски чавкая, и вместо гастрита и ожирения они приносили только стыдную радость. Даже нервный клубок у меня в желудке, который который день отзывался на каждое лишнее движение тошнотой, пал перед хлебом с майонезом и оставил после себя тёплое ленивое чувство.
— Это ужасно, — пробормотала я, закатив глаза от удовольствия.
— Да-а-а… но я никому не скажу. И ты не говори.
— Могила, — согласилась я. А потом вдруг спросила: — А ты не боишься?
— Гастрита?
— Гостей. Или, не знаю… меня. Участковый, ты сам говорил, боится.
Дима запихнул себе в рот сразу большой кусок, а потом задумчиво почесал бороду.
— А надо?
— Люди редко боятся, потому что «надо».
— Тоже верно… Не знаю, Наташ. Я вот эпидемий боюсь. Я ещё учился, когда в Степногоре была вспышка торевской язвы, почти тысяча человек умерло. Заболевших больше недели списывали на пневмонию, а оказалось потом — какой-то придурок копнул скотомогильник. А гости… мой отец говорил, что необъяснимое — проявление Божественной воли.
— Отец?..
— Он служитель, — Дима почесал бороду. — Был. Сейчас не знаю. Мы не общаемся.
— Инквизитор?
— Целитель. Я даже думал в Учение пойти, я не говорил разве?
— Не помню такого…
Дима упоминал Уроки Большого Лекционария, видел сияние эфира в моих глазах и всегда с удовольствием говорил со мной о магике, но вместе с тем часто отбрехивался: мол, это всё ваши «служительские штучки». Там, наверное, какая-то своя история.
— А, ну вот. В Дивноводном есть что-то… дивное. Но я не хочу разбираться, что именно.
— Я буду разбираться.
— Хорошо, — он пожал плечами, долил мне чаю, а потом зевнул: — Могу пересказать тебе все байки про рыб!
— Про рыб. Да. Перескажи. И про Сай-я-линя. И про дивную воду. Про всё.
Дима посмотрел на меня как-то странно, с сомнением. А потом махнул рукой:
— Да там ничего такого, одни сказки! Но ладно, если хочешь. Только завтра, ладно? У меня башка трещит от вейцев. Лучше уж кино смотреть, честное слово.
Я должна была, конечно, начать допрос немедленно. Так велел мне служительский долг; так велела мне моя собственная тревога. Но хлеб с майонезом считал иначе, и тягучее тепло в теле — тоже.
Это был длинный, длинный и неприятный день. Я смотрела в эфир так долго, что у меня болели глаза и руки. Я думала о шамане и дивной воде так много, что мысли спутались хвостами и превратились в перепутанный котёнком клубок. Прошло много дней, наполненных внутренней дрожью и страхом. И я должна бы преодолеть всё это, быть сильнее, быть выше приземлённой суеты, но…
— Давай. Да. А что за кино?
Дима лукаво мне подмигнул и поднялся:
— Сейчас узнаем!
???
Димина крыша могла похвастаться высокой развесистой антенной, издалека похожей на лосиные рога, но даже с ней картинка в телевизоре была мутной и зернистой, а звук то и дело прерывался помехами. По одному каналу показывали областные новости — сюжет о программе расселения ветхого жилья; в областной больнице родилась четверня, мамочка и малыши чувствуют себя хорошо; утверждён календарь охоты на весну, стрелять селезня и вальдшнепа будет разрешено с пятнадцатого апреля, бой медведя в текущем году запрещён… — по второму шёл художественный фильм, который не знали ни я, ни Дима. На экране группа молодёжи поднималась по пыльной дороге под палящим солнцем.
— Поищу программу, — смутился Дима.