Страница 2 из 106
«Интересно, починили ли телефонную линию», — лениво подумала я.
Наверное, да: вряд ли ведь этот Юрий Валентинович четвёртый день сидит здесь без связи.
— …у вас было поручение для гражданина Лыткина Ильи Вязеславовича. Расскажите об этом подробнее.
— Я просила его съездить в Афанасьевскую здравницу. Там тоже есть телефон.
— С кем он должен был связаться?
— Я попросила его сообщить о происшествии в соответствующие инстанции.
— Вы снабдили его инструкциями?
— Документами, да. Записи астральных узоров, контактные данные ложи, мои заметки.
— И что было дальше?
— Я полагаю, он уехал в Афанасьевскую здравницу?
Юрий Валентинович что-то чёркнул в блокноте. Протокол он старался вести в меру аккуратными округлыми буквами, чуть склонёнными влево, а в личных записях красовался сплошной косой забор, в котором я не могла разобрать ни слова.
— Что вам известно о его маршруте?
— Он должен был найти водителя. Кого-то из местных…
— Кого именно?
— Я не уточняла.
— Где и когда вы видели его в последний раз?
—Тогда же. В церковной свечной.
— Время?
— Около трёх? Вы называли время. Простите, но при чём здесь это?
Юрий Валентинович снова принялся натирать ручку. Мне хотелось вырвать эту ручку из его пальцев и швырнуть в стену так, чтобы она ушла в шпаклёвку до середины.
— Я расследую его исчезновение, Наталья Алексеевна. Пожалуйста, давайте сосредоточимся на подробностях…
???
Оказывается, в случае с безвестным исчезновением человека возбуждают дело об убийстве — в дальнейшем, если пропавшего находят живым, дело закрывают за отсутствием состава преступления. Зануда Юрий Валентинович, видный знаток правил нумерации домов, был инспектором уголовного розыска. О своей работе он если кому и докладывал, то явно не жителям Дивноводного и не странной служительнице, которая устроила в посёлке невесть что, — но тогда я даже и не пыталась спрашивать, только плавала в мареве головной боли и сотнях одинаковых вопросов.
События тех дней так смешались у меня в памяти, что позже мне пришлось долго сидеть над тетрадными листами, записывая обрывки воспоминаний и пытаясь собрать их в цельную картину. Это была большая и непростая работа, и она потребовала от меня всего воспитанного в Ордене мужества.
Я уже умирала дважды: символически, когда мой гроб опускали в землю во внутреннем дворе Ложи, и почти по-настоящему, когда потеряла сознание на кладбище. Теперь не было ни гроба, ни кладбища — но тот миг, когда на мой зов отозвалась вода, навсегда отпечатался во мне переживанием той же природы.
Там, в павильоне, это всё ещё была я. Я держала в руках эту звенящую силу, мои руки касались серебра рыбной чешуи. Вместе с тем какая-то старая я тогда перестала быть, а на её месте появилось что-то новое.
Я не была уверена, что это новое мне нравится.
Но если же всё-таки попробовать уложить всё по порядку…
…Сила в моих руках взорвалась.
Оглушительно грохнула в небо, ослепила, разлетелась тысячей искр, разорвалась на осколки шрапнели. В моё тело они вошли легко, как в масло. Вошли — и ошпарили невыносимой горячей болью.
Человек за моим плечом взвыл и рухнул в снег. Кто это был? Тот, что принёс мне кошку? Участковый? Мне всё кажется: тот, что с кошкой. Потому что издаля звучали тарабарщиной недопустимые слова, и голос…
Всё это было одновременно. Так много всего, что в голове гулкий шум и путаница.
Сила в моих руках взорвалась — вой, ругательства, крик — выстрел.
Стрелял тот мальчишка, как его… Славка? У его отца было ружьё, но отец преставился, ружьё перешло сыну, но ему не дали разрешения, и он держал ружьё — без разрешения, но все знали, и после моего объявления Сергей Владимирович…
Сила в моих руках взорвалась — и он испугался. Не потому даже, что мальчишка. Так случается с самыми умелыми людьми.
Он испугался и выстрелил.
А человек — тот, что вышел из леса — охнул и упал.
…Он пришёл на лыжах.
Это были странные, местные лыжи, довольно короткие, но очень широкие, в две ладони. Лыжи подбиты оленьей шкурой, задранный носок закрыт железом и увенчан колокольчиком.
Что за дурак станет бегать по лесу на лыжах с колокольчиком?
Мне объяснят потом: это жест уважения, знак, что человек пришёл с миром и приветствует лес…
Он пришёл на лыжах — выскользнул из тени кедров и застыл, завидев нас. Вскинул руку в приветствии, спустил с лица расписную деревянную маску. Широкая куртка из шкуры, объёмная меховая шапка с десятком плещущих в воздухе хвостов, бусы с перьями, за спиной привязанный к плечам огромный бубен.
Он снял маску — и гость исчез, будто растворился в эфире. От него ничего не осталось: ни следа, ни его тени.
Сам шаман не оставлял следов тоже, словно внутри у него жила совершенная тишина.
Короткое мгновение мы смотрели друг другу в глаза — а потом сила в моих руках взорвалась.
…Ружьё было заряжено дробью.
Человеческий глаз не создан для того, чтобы уследить за выстрелом. Но мне казалось, я видела искры и дым у дула, даром что стоял Славка у меня за спиной. Ещё мне казалось, я видела, как разлетались дождём блестящие шарики — и как десяток из них ударил в вейского шамана Уэмо.
Он глухо вскрикнул — и упал.
Потом всё пришло в движение.
…— Не стрелять!
Славка не слышал — Сергей Владимирович выбил у него ружьё из рук и повалил парня в снег.
— Лежать! Лежать, придурок! Что это?! Натлексевна, что это?!
— Не знаю.
— Его сожрали?!
— Да подождите! Эй… поглядите на меня… сколько пальцев видите?
Мужик — тот, что принёс кошку, — был белый, как снег, и смотрел на меня, как на привидение. Сердце билось учащённо, но ровно.
Сила проходит через живых, не оставляя повреждений. Это бывает больно и почти всегда — страшно; я знаю, я попадала под удар силой десятки раз. Но от этого не умирают, и слава Богу.
— Не стрелять!
Снег трещал подо мной, пока я съезжала с пригорка и бежала к лежащему Уэмо.
Снег был очень белый. На нём тёмные лунки от дроби, которые казались мне опалёнными. Шаман — всё равно что чёрно-рыжее пятно.
Я упала на колени в снег, содрала шапку, рванула одежду, нащупала ладонями шею и грудь.
Сила под кожей молчала, а вена билась, и грудь ходила ходуном от хриплого, с присвистом, дыхания. В эфире этого человека всё равно что не было, и вместе с тем он был ещё жив.