Страница 12 из 106
Она схватила свою ужасную жёсткую шубу и взяла за языки сапоги. Я аккуратно разбила зеркало и высыпала осколки в чайник. Она с трудом открыла узкую створку на кухне — единственное моё окно, не законопаченное намертво, — я гремела ключами в замке, якобы торопясь открыть дверь и не попадая в резьбу. Соня кое-как вывалилась в высокий сугроб, а я потянулась к силе.
Я сошла со ступеней, и во мне больше не было прежнего могущества. Душа моя — «в штопках» и вся поизносилась. Но если эти люди думают, что смогут сделать из меня идиотку, которая испугалась всего-то духа какого-то бревна, им стоит подумать ещё раз.
Я распахнула так резко, что человек за ней отшатнулся и чуть не упал на пол. Это была женщина, и она действительно была одна.
Она всплеснула руками:
— Наталья Алексеевна!
И бухнулась на колени.
???
— Наталья Алексеевна, — она попыталась ухватить меня за руки, а я отшатнулась так, что чуть не упала, запнувшись о порог. — Наталья Алексеевна, милая…
Я неловко откашлялась.
— Встаньте, пожалуйста.
— Наталья Алексеевна…
— Встаньте, я вас очень прошу.
— Наталья Алексеевна…
— Да вашу ж мать!
Я вздёрнула её силой за подмышки куртки и держала так, пока не убедилась, что она всё-таки держится на ногах.
— Сядьте, — велела я ей минуту спустя. Чугун тёк по моим рукам, капал на пол с дребезжанием и рассыпался горячей дробью, оставляя чёрные пятна на досках. — Вы вообще кто?
— М-марина, — сказала женщина. У неё дрожали губы. — Н-назарова. Марина Назарова. Я… я Славы мама.
— Какого ещё Славы?
Тогда она начала рыдать.
Я служительница, инквизитор, от моей руки умирали существа, в которых их родные всё ещё видели людей, — я наблюдала в своей жизни много горя и много слёз. Может быть, моё сердце очерствело, сделалось холодным и каменным. Может быть, меня безвозвратно изменила магия. Так или иначе, я не сохранила в своей душе достаточно света для того, чтобы хотя бы подать этой женщине платок.
Я просто стояла, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к откосу двери. Пальцы играли со змейками чугуна, рыбы плескали плавниками в воде у моих ног, десятки глаз моргали из углов прихожей.
Всем им было очень интересно. Мне — не было. У меня в чайнике кружили осколки зеркала, готовые откликнуться на зов иллюзиями, и больше всего я хотела, чтобы эта женщина просто ушла прочь и забрала из моего дома свои сопли и истерику.
Но я всё равно ждала, пока её речь станет хотя бы в общих чертах членораздельной.
— Он один у меня, — сказала Марина, вытирая лицо рукавом куртки. — Один, понимаете? Никого больше нет! Он хороший мальчик, он…
«Хорошему мальчику» Славке было только-только восемнадцать лет. Школу он закончил в прошлом году, осенью должен был уйти в армию, но подхватил пневмонию и ждал весеннего призыва. Хотел попасть на флот, а вообще-то любил географию, в сезон подрабатывал при кранах, помогал слесарю, и его очень хвалили, он работящий мальчик и рукастый, у него и девочка была, хорошая такая девочка, а если б дождалась, то потом, может, и внуки…
— Что случилось-то?
— Они его забра-а-али…
— Кто и куда?
Я поторопилась спросить: она опять зарыдала. Господи Боже.
— Они его забрали! Понимаете?! Они его заперли! В этом вы… вы… вытрезвителе! Сказали — ничего другого нет! И если не вытрезвитель, тогда в город, к у… у… уголовникам! Славку! Наталья Алексеевна, ему ведь только девятнадцать, он же этот обре-е-е-е-ез…
Здесь в моей голове что-то щёлкнуло. Вспугнутые рыбы ушли на глубину, а я отмерла и наконец-то предложила бедной женщине чаю.
Потом, правда, извинилась: в чайнике всё ещё плескались осколки зеркала. Пришлось налить Марине простой воды.
А история, которую она мне рассказала, оказалась проста — но странно цеплялась углами за мою собственную.
Пятнадцатого января около восемнадцати часов фельдшерская машина уехала в направлении города, участковый Сергей Владимирович, неловко помявшись и для храбрости приложившись к фляжке, опечатал калитку участка, а потом, выругавшись, помог мужикам перелезть через забор и отправил их прочь. Долбанутая инквизиторша — то есть я, — бродила по границе леса, и воздух вокруг неё дрожал и плыл, по снегу плясали цветные пятна, а следы в сугробах затягивались сами собой. Она — то есть я, — казалась привидением. Возможно, привидением, предсказывающим смерть. Так что Сергей Владимирович предусмотрительно наблюдал за мной из-за забора (как будто забор мог бы ему помочь, если бы я захотела что-то ему сделать!), и Славку он там же с силой умыл снегом и сдал матери из рук в руки, предварительно конфисковав обрез.
Обрез был не Славкин. Обрез принадлежал его отцу, покойному мужу Марины; тот умер двенадцать лет тому, и ружьё нужно было сдать в полицию, или продать, хотя бы продать, это ведь нельзя — хранить оружие без разрешения… но места здесь были дивные и дикие, и по лесу бродило всякое, и… в общем, на какой-то там обрез без регистрации и в ржавом сейфе, к которому есть доступ у несовершеннолетнего пацана, в Дивноводном смотрели сквозь пальцы.
И вот теперь из него выстрелили в человека.
— Василич приходил на следующий день, — Марина ломала пальцы на коленях и старалась на меня не смотреть. — Бумаги принёс… что идёт расследование инцидента, что мы ознакомлены, что уезжать нельзя… сказал — не пугаться зря! Что ничего не будет! А сегодня приехал с этим… городским… и они его забрали!
Славу арестовали около одиннадцати утра. Поместили в вытрезвитель, потому что следственного изолятора в участке не было, а в город его почему-то решили не везти. А матери Славы из всех документов выдали только половину листа с бледным шрифтом и корявым почерком, и из этой писульки следовало, что Слава числится теперь подозреваемым в деле об убийстве.
Я была права: стрельбу на окраине леса замять можно, а человека, скончавшегося в городской больнице — нельзя.
— От меня вы чего хотите? — мрачно спросила я.
— Это же вы! Он из-за вас… выстрелил! Наталья Алексеевна, вы скажите об этом, опишите, вам же всё равно ничего не будет, а Слава… Слава… он мальчишка ещё! Он и жизни ещё не видел. Он же не виноват! И у меня… у меня нет никого больше, понимаете?